Прогресс инновационных экономик указывает на то, что в них акцентируется не технический, а человеческий фактор развития, т. е. гуманитарный капитал. В то же время поликультурность мира задает им конкурентную цель — интеграцию, синтез многообразия в своей национальной культуре. А глобальный контекст экономических, политических, социальных и других изменений ведет к необходимости поиска национальных инструментов, их синтеза и адаптации к внутренним сдвигам. Первыми эти вызовы встречает национальная элита — истеблишмент, а внутри него интеллектуальное ядро — национальное экспертное сообщество — те, кто способен осмыслить новое и найти способы его адаптации.

Это ядро — национальная интеллигенция. Какова она сегодня в нашей стране? Интеллигенция в России возникла в результате появления социалистических идей после 40-х гг. XIX в. До появления этих идей у нас существовал просто образованный класс. Историческое значение нашей интеллигенции вплоть до 1917 г. определялось ее отношением к государству, отчуждением от него, враждебностью к нему. После 1917 г. это отношение по понятным причинам не могло сохраниться. Да и ее прежний состав по этим же причинам сжался до минимума, а затем был в огромной мере заменен новым. Различие между этими двумя составами можно свести к следующему (опуская отдельные исключения): до 1917 г. в составе интеллигенции была мощная и быстро растущая доля гуманитариев (в том числе теоретиков); после 1917 г. этот состав стал по преимуществу профессиональным, в нем доминировала технократия, ориентированная на анализ, а не на синтез. А гуманитарная часть лишилась фундаментального научного мейнстрима, замененного на застывшие догмы ленинизма, и оказалась не способной ни к синтезу, ни к анализу.

Вместе с тем было и общее между событиями 1917 г. и 1991 г. В обоих случаях интеллигенция вложилась в них по максимуму, возбудив в массах несовместимые с экономическими реалиями, основанные на мечтах и инстинктах социальные требования и аппетиты к государству.

Год 1991-й мы встретили, вооруженные мечтами, навеянными открывшимся после падения железного занавеса видом «западного парадиза», но без какого-либо понимания того, совместима ли наша культура, которую четыре поколения конструировали «товарищи», со свойствами этого «парадиза».

С 1991 г. прошло почти 20 лет. Что же сегодня представляет собою российская интеллигенция? В чем сегодня ее историческое значение? Составляет ли она экспертное ядро российского истеблишмента? Ответы на эти вопросы не так просты. В развитой части глобального мира, куда входят уже и страны БРИК, все чаще обнаруживается первичность культуры по отношению к политике и науке. В нарушенных в прошлом балансах между анализом и синтезом, между профессионально-прикладным и теоретическим, между сферой навыков и сферой общекультурных идей возникает асимметричность в пользу вторых элементов. Ценности культуры берут реванш. Все это происходит в десятилетия, когда в России гуманитарная элита является абсолютным меньшинством и не видно никаких перспектив ее увеличения и роста ее влияния.

Инновационные усилия (реальные) наших властей сводятся к «экономзонам», «технопаркам», Сколкову, к технократическим решениям, которые не связаны с культурным ренессансом, с идеей воспитания в политике, в социальном строительстве, в преобразовании системы ценностных установок. Запад (Восток тоже) осознает, что перевороты в науке, технике, организации готовятся сдвигами в системе ценностей, в духосфере общества. Игнорируя идею воспитания, мы заменяем его внешним устроением жизни — вертикалью власти, политической стабильностью, суверенной демократией. Мы ищем устроительных решений, не гарантирующих стабильности и имитирующих западные институты. Потому что не владеем фундаментальной гуманитарной аналитикой собственного общества, способностью синтезировать культурное многообразие нового мира, выстроить план развития не предметного (технического), а внутреннего мира нашей страны. В результате мы топчемся там, где можем быть вровень (БРИК), претендуем на первые роли, реально оставаясь в группе отстающих по десяткам показателей — от производительности труда до детской смертности.

Доставшаяся нам в 1990-е гг. по наследству интеллигенция, возбудив инстинкты и мечты масс, растворилась постепенно в иных сословиях (так же как в XIX в. разночинское сословие, составлявшее более 4% населения в 1820-е гг., к концу века практически исчезло, растворившись в медицине, адвокатуре, чиновничестве, учительстве, военном и инженерном корпусах). Часть ее обуржуазилась. Часть надела на себя мундиры власти, обзаведясь убеждениями по должности. Часть ушла в проправительственные и нейтральные СМИ и шоу-бизнес. Эти переходы лишили ее пассионарности, которая была столь яркой в годы оттепели и в перестроечные времена. Она перестала пронизывать элиту. Истеблишмент стал «интеллигентски нейтрален». Ряды подлинной интеллигенции сжались так, что уход из жизни каждого из немногих оставшихся воспринимается с особым трагизмом. Наш гуманитарный капитал тает, гуманитарный капитал Запада растет, Востока тоже. Создав дегуманизированное общество в советские годы, мы после 1991 г. продолжаем воспроизводить его пороки, добавляя новые. Сегодня оно состоит из массы, ориентированной на потребительские инстинкты, идеи распределения и потребления, а также из истеблишмента, в котором гедонизм и те же потребительские и перераспределительные инстинкты образуют вполне гомогенную картину с массой. Но это не имеет никакого положительного отношения к возможности устроения в России инновационной экономики и знаниевого общества. А отрицательное имеет, причем решающее.

Историческое значение интеллигенции сегодня сведено к нулю в нашей стране. В других странах она — ум, честь и совесть. В нашей стране она почти вся растворена в массе и во власти. Даже организуя Сколково, мы уповаем на импортные кадры, на их трудолюбие, ответственность, добросовестность. Дмитрий Лихачев говорил, что интеллигент — это представитель профессии, связанной с умственным трудом и обладающий «умственной порядочностью», а основной принцип интеллигентности — «интеллектуальная свобода как нравственная категория». Этот тип людей почти не встречается в истеблишменте, где абсолютно доминирует конформистская «духовность» и полузнайство.

Таким образом, в сравнении с Западом и Востоком по наличию интеллектуально-духовного локомотива в виде интеллигенции «по Лихачеву» мы находимся не «между», а скорее «вне».

Особо опасен огромный дефицит гуманитарной интеллигенции (движителей духовности), для взращивания которой наши власти создавать гуманитарное Сколково не собираются. Поэтому импорт нами любых чужих институтов осуществляется без осмысления показаний и противопоказаний их применения, без квалифицированной оценки сопоставимости этих институтов и принимающей их в свое лоно культуры, без плана постепенного достижения такой сопоставимости. Поэтому и сами институты приживаются в нашей культуре скорее имитационно, почти как «антитела». Думается, что воссоздание национального культурного капитала, гуманитарного потенциала, фонда духовных мыслителей и пастырей куда важнее «технопарков». Но если надумаем создать гуманитарное Сколково, то откуда нам взять во главе его гуманитарного Жореса Алферова? Иных уж нет, а те…

Как Кремль победил аллергию
June 15, 2010 10:24 free (Евгений Ихлов)

--------------------------------------------------------------------------------

Либерально-правозащитное движение потерпело в эти дни сокрушительный разгром – в российском обществе явно прошла аллергия на насилие как форму сопротивления режиму.

Когда в начале 60-х КГБ разгромил все подпольные кружки (от "истинно-ленинских" до православно-монархических), завершился начатый еще декабристами длительный исторический период, когда оппозиционная деятельность воспринималась как преимущественно заговорщическо-подпольная, насилие считалось неизбежной формой политической борьбы, а естественной кульминацией подпольной деятельности мыслилась революция. Но затем, с середины 60-х, точнее, с массовых подписантских кампаний 1965-1968 годов, с открытой защиты Синявского и Даниэля, а затем Гинзбурга и Галанскова, Солженицына, начался принципиально новый этап противостояния тоталитарному режиму: протесты против "ревизии решений XX съезда", цензуры, преследований за интерес к табуированным историческим и социальным темам, борьба за права национальных и религиозных групп, за создание независимых профсоюзов и творческих объединений.

Отныне конспирация считалась допустимой только для получения или передачи информации, распространения оппозиционной, религиозной или просто нонконформистской литературы. Лучше всего это отношение к конспиративному диссидентству выразил генерал Петр Григоренко: "В подполье можно встретить только крыс". Сформировалась новая, буквально "самурайская", этика диссидентства: прямо высказать свои взгляды (на пресс-конференции или своим именем подписать программный текст) и быть готовым заплатить за это преследованиями, изгнанием из страны, психушкой или лагерем. Протестующие открыто выходили на демонстрации, которые длились не больше 5 минут, и платили за это 5 годами лагерей или ссылки.

Это было высшим торжеством толстовской парадигмы: победить гонителей демонстрацией морального превосходства, готовности к мученичеству. В диссидентской среде, от левых коммунистов до правых националистов, сложился консенсус относительно невозможности добиться победы традиционным для России революционным путем: только мирная эволюция, завоевание общественной поддержки открытым распространением своих идей.

Так прошло 20 лет. В 1988 году тогдашние "несогласные" - "Демократический союз! (тогда он был широкой идеологической коалицией), "Гражданское достоинство" и другие группы в Москве и Питере, а также "народные фронты" явочным порядком осуществляли свое право на свободу митингов и собраний. С тем же финалом, что и сейчас. Но в 1989-1990 годах на улицы стали выходить десятки и сотни тысяч, и сама идея им что-то "не согласовывать" казалась властям дикой. Столичное ГУВД было так счастливо, что лидеры Московского объединения избирателей (а потом его преемника – "Демократической России") в отличие от Новодворской заранее сообщают, где будут митинговать, что тут же все разрешало. Лужники – это только для встреч с любимыми депутатами. Пушкинскую, Манежную и Зубовскую площади, Тверскую во всю длину – в любой день и час, с нашим удовольствием. И начальник ГУВД сам шел впереди демонстрантов и следил, чтобы их не обижали. Горбачев, дважды - в феврале 90-го и марте 91-го - вводивший в столицу войска, мог добиться лишь того, чтобы гигантские колонны протестующих не пересекали Бульварного кольца. Казалось, что мирная моральная мощь – залог победы.

Антипутинское движение, вдохновленное убедительным примером торжества принципа ненасилия: победа 1991 года (события января, марта и августа) и победы "цветных" революций - окончательно убедило себя, что отныне в массовом сознании революционно-насильственный путь сопротивления окончательно исчерпал себя и общество приемлет только толстовско-гандистские формы протеста.

Даже массовые выступления российских заключенных начиная с июня 2005 года (события во Льгове) проходили преимущественно в виде заштыривания (нанесения себе ран), в то время как в остальных странах бунтующие зэки режут не себя, а тюремщиков. Впечатляющим стал и переход ныне запрещенной Национал-большевистской партии от "бархатного терроризма" к совершенно гандистским формам протеста-мученичества: демонстративная ненасильственная акция гражданского неповиновения – и ее участники с гордо поднятой головой идут в тюрьмы и лагеря. Это было жуткое зрелище – как будто бы Молоха хотели заставить подавиться горелой человечиной, и целые шеренги девушек и юношей отважно бросались в раскаленное медное чрево идола. "Ведь был солдат бумажный". Эту стратегию переняла и остальная уличная оппозиция – и либеральная, и левая. Иисусоподобные юнцы и мариеподобные барышни под ручку со старушками-божьими одуванчиками так трогательно противостоят бульдозерам и зверообразному ОМОНу. И во весь рост своего авторитета встают на их защиту мастера культуры, наконец-то мучительно выбравшие с кем они. На миг почудилось: на стороне "несогласных" всех мастей полная и окончательная моральная победа, и отныне дорогу к свободе и справедливости освещает лишь путеводная звезда ненасилия.

Тревожный звоночек прозвенел 19 января 2010 года на Чистых прудах – в ответ на неспровоцированное нападение омоновцев на согласованный пикет (вместо запрещенного шествия в память о Насте Бабуровой и Стасе Маркелове) юные, но крепкие антифашисты и анархисты забрасывают правохоронителей кусками льда. Через три месяца лед сменился на пламень: в столичные отделы милиции полетели дымовые шашки и "коктейль Молотова". Затем глухие раскаты из Междуреченска – впервые за долгие годы протестующие категорически отказались подставлять бойцам ОМОН вторую щеку.

И вот уже не звоночек и не отдаленный гул - набат: Приморье и Пермь. "Антиментовские партизаны". Не нравится слово "партизаны" - скажите "герильерос" или "гайдамаки" (тоже были очень-очень не ангелы).

Главное тут не число партизан и жертв со стороны милиции, а мощнейшая общественная поддержка "народных мстителей".

На глазах как будто произошла кристаллизация в перенасыщенном растворе - в общественном мнении наблюдается очевидный перелом: отныне, как и в сто пять лет назад, оно демонстративно санкционирует вооруженную борьбу "революционеров-героев" с "жандармами и сатрапами", то есть соплеменниками-силовиками. А ведь такая борьба – это очевидный акт гражданской войны. Но и такая война, кажется, более не пугает, наоборот, начинает возбуждать как предчувствие грандиозной всеочищающей социальной грозы: "пускай же гром великий грянет над сворой слуг и палачей". Так российская интеллигенция молилась на Революцию в 1905-м и на Войну в 1914-м: "От ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови, уведи меня в стан погибающих за великое дело любви"... "Глупый пингвин робко прячет тело жирное..."

Насильственно-революционный сценарий отныне уже не табу, не теоретизирование мелких политических сект - массовая ненависть к милиции (и к власти в принципе) размыла все плотины на пути к выстраданному желанию "убивать их, гадов, казнить судом народным", перечеркнула этические принципы политики, заботливо создававшиеся интеллигенцией четыре десятилетия. Сколько лет милицию усердно превращали в опричников и полицаев - теперь она воспринимается как оккупационная армия, как СС и гестапо, а в ответ в массовом сознании немедленно включается стереотип народного мстителя, сражающегося с фашистскими оккупантами и их пособниками.

Происходящее сейчас - это истерическая реакция общества, которое год после бойни в зябликовском универсаме ждало, что милиция, условно говоря, встанет перед народом на колени и покается, но дождалось лишь невнятных указов, туманных рассуждений о реорганизации. И непрекращающихся избиений, пыток, разгонов... Это печальная, но закономерная реакция общества, которое полгода ждало, когда Дмитрий свет Анатольевич от решительного осуждения сталинских репрессий перейдет к более актуальной для его народа теме ментовского палачества.

Простые душой (честно, лучше бы они украли что-нибудь) православные миссионеры, которые сопроводили детскую брошюрку с молитвой за "Президентов Владимира и Димитрия" изображением святого страстотерпца Николая II, сами не поняли своего вполне толстого намека обоим главам государства на возможный ипатьевский финал их карьеры: мол, подумайте на досуге, каким сложным способом добился гражданин Российской республики Романов Н.А. права быть изображенным с нимбом.

Через много лет историки будут жарко спорить о том, когда - только весной 2010 года или еще в ноябре 2009-го (при явлении народу майора Дымовского) интеллигентский этап революционного движения сменился на народный.

Происходящее, кстати, показывает возвращение России как социокультурного феномена к общезападному стандарту, для которого характерно появления "городских партизан" в качестве реакции на крах надежд на мирное демократическое обновление общества. Так завершилась еще одна легенда про "особый путь России".

Парадоксальное подтверждение получала старательно исклеванная сейчас теория модернизации. По отношению к нашей стране ее можно сформулировать так: если с горцами обращаться как с русскими (образование и медицина европейского типа, некий минимум гражданских прав и почти неограниченная возможность для вертикальной мобильности при принятии общеимперского поведенческого стандарта., то постепенно горцы станут в цивилизационном плане вполне русскими. Но путинизм провел широкомасштабный социальный эксперимент на тему, что будет, коли с русскими обращаться как с дагестанцами/ингушами: полная беззащитность перед произволом, тотальная коррупция, пытки, беззастенчивая фальсификация уголовных дел и обвинений в экстремизме, "восточные" методы и результаты выборов. И по итогам эксперимента вдруг оказалось, что закавказенные властями до потери инстинкта самосохранения русские начали себя вести как дагестанцы/ингуши – с оружием в горы и стрелять ментов как куропаток. Русский народный "оборонительный джихад".

Опять драма российской либеральной интеллигенции, когда весь выбор: либо жандарм с кандалами, да каратель с нагайкой, либо эсер с бомбой да анархист с маузером. И никто не хочет, вдумчиво выясняя в инсоровских докладах сколько именно нам нужно демократических партий для успешной модернизации, расширять верховенство закона и усиливать контроль гражданского общества.