Если бы Вы начали читать полный текст, а не мои отрывки из него, Вы бы увидели, что многие малоизвестные или специфически используемые термины Ахиезер дает уже в самом начале.

196
РАСКОЛ ПРАВЯЩЕЙ И ДУХОВНОЙ ЭЛИТ

При Екатерине II сложилась, казалось бы, исключительно
благоприятная ситуация: единство правящей и духовной
элиты, т. е. власти и разума, создавало основы для совместной
деятельности, организационного созидания, для осуществления
самых заветных замыслов. Тем не менее в расколотом обще-
стве раскол между правящей и духовной элитами был неиз-
бежен. Причина его лежала достаточно глубоко. Духовная
элита шла к либерализму, тогда как правящая элита стра-
шилась прежде всего накопления социокультурных противо-
речий, противоречий между массовым сознанием, наиболее
влиятельными ценностями общества, с одной стороны, и госу-
дарственностью, ее политикой, функциями, всей организацией
власти — с другой. Это особенно ярко видно на примере Ека-
терины II, которая в силу своего образования и воспитания
склонялась к либерализму. В стране не было третьего сосло-
вия. Питая интерес к этой проблеме, императрица пригласила
к себе 28 купцов. «Однако их просьбы оказались самыми
прагматическими (пошлины, цены, монополии) и совершенно
не касались политических, судебных прав, столь заботивших
французского буржуа; среднее же российское купечество и
мещанство, узнав о совещаниях, испугалось, как бы не усили-
лась, не выгадала от новых привилегий приглашенная царицей
верхушка... Выяснилось, что конституции, высшие советы,
парламенты совершенно не волнуют российское дворянство, за
исключением самой небольшой группы мыслящих идеологов
(братья Панины, Дашкова, Фонвизин и др.); боязнь мелких
дворян, что в высших совещательных, политических органах
укрепятся могучие аристократы, явно перевешивала стремле-
ние к свободе, независимости... Поэтому уже подписанный в
августе 1762 года указ о создании „конституционного" Импе-
раторского совета Екатерина вскоре надорвала, остановила»5.

Екатерина II была даже вынуждена однажды использовать во-
енную силу для защиты от бесчинства выбранных органов.
Раскол, который мучительно, с возрастающей силой ощу-
щала правящая элита, стимулировал ее попытки усилить
политическую активность определенных слоев, активизировать
систему самоуправления. Новые институты там, где они на-
саждались, превращались в форму государственной службы.
Складывался заколдованный круг. С одной стороны, власть
административными средствами эпизодически пыталась повы-
сить политическую активность тех или иных слоев, но, с дру-
гой стороны, эти люди, не ощущая еще в этом внутренней по-
требности, не отличали эти попытки от других неприятных
для них форм административного нажима, что лишь усилива-
ло сопротивление этим попыткам.
Императрица, не встречая в стране даже минимальной под-
держки либерализму, отступила.
В повороте Екатерины от либерализма и просветительства,
бесспорно, сыграл свою роль и страх перед разразившейся
Великой Французской революцией. Екатерина II лучше других
почувствовала смысл краха крайнего авторитаризма, к чему
понуждала ее и неустойчивость ее положения государыни, за-
хватившей трон без всяких законных оснований. Оно осознала
неприятие широкими слоями как дворянства, так и крестьян-
ства ценностей либеральной цивилизации. В этом главная
причина поворота политики в 90-х годах и разрыва с духовной
элитой.

Однако правящая и духовная элиты нуждались друг в
друге, и либерализм, казалось бы, мог стать нравственной
основой их единства. Александр I (1801-1825) объявил, что
будет управлять «по законам и сердцу» своей «премудрой
бабки», что свидетельствовало о попытке вернуться к либера-
лизму и примириться с Духовной элитой. Царь пытался подго-
товить некоторые либеральные реформы. Их общее направле-
ние можно определить как уравнивание всех сословий перед
законом и приобщение к совместной деятельности, дружному
участию в государственном управлении. Император и его при-
ближенные главным злом в управлении считали «произвол»,
отсюда их планы водворения строгой законности. Проект
М. Сперанского предполагал введение выборности всех законо-
дательных, исполнительных и судебных органов, учреждение
Государственной думы с правами законодательными и с ответ-
ственным министерством. Правящая элита пыталась нейтрали-
зовать негативные последствия всеобщего крепостничества.
Крестьянство нельзя было оставлять во власти дворян, так как
это в конечном итоге было чревато взрывом.

Опыт общества в условиях господства позднего идеала
всеобщего согласия показал, что смыкание духовной и пра-
вящей элит происходило на основе обоюдного стремления к
либерализму. Расхождение же между ними, конфликт, дохо-
дящий до вооруженного столкновения, возникает в результате
краха либеральной политики власти. Правящая элита, наце-
ленная на повседневное решение медиационной задачи, в ре-
зультате кризиса своей политики может быстро изменить курс,
тогда как духовная элита, склонная заглядывать далеко впе-
ред, сделать это не может. Однако проблема заключается в
том, что в условиях преобладания в обществе тех или иных
вариантов вечевого нравственного идеала либеральный идеал,
во всяком случае в сложившихся в то время формах, не от-
крывал путь решения медиационной задачи.

Своей высшей точки возмущение достигло в восстании
Е. Пугачева (1773-1776), охватившем чуть ли не половину
страны. Восставшие грабили усадьбы помещиков, истребляли
представителей правящего слоя, разрушали города, сжигали
металлургические заводы на Урале. Интересно, что изучение
A. Пушкиным истории пугачевщины послужило его освобож-
дению от преклонения перед народом.
Пугачев был по крайней мере седьмым по счету самозван-
цем, выдававшим себя за Петра III. В восстании было велико
влияние староверия, некоторое время на знаменах восставших
был староверческий крест. При всем разнообразии этнического
и религиозного состава восставших их объединяло стремление
к старой вере; для народов Поволжья это был возврат к своим
старым дохристианским верованиям. Их общность с русскими
староверами состояла в ориентации на древние формы жизни,
в неотступном желании обрести на престоле природного царя.

Народу нужен был царь-избавитель. ... «Свобода»,
как это явствует из крестьянских документов, означала жизнь
под «премудрым управлением всероссийского скипетра» в про-
тивоположность жизни под властью помещика. ...
«Тишина» пугачевских манифестов и состояние «по-
коя» в сказочных сюжетах, которое дает народу получивший
царство герой,— проявления одного и того же менталитета.
«Как только цель достигнута и несправедливость устранена,
наступает состояние покоя („Стали жить-поживать и добра
наживать"), действие дурных закономерностей прекращается,
динамический сюжет исчерпан и будущее мыслится как некая
статичная социальная структура»10.
... Рабство помещику заменялось рабством царю.
Интересно, что этой идеей обосновывал абсолютизм Посошков
в своем сочинении «О скудости и богатстве», утверждая, что
помещики крестьянам не вековые владельцы, а владелец им
царь. ...
Рабство царю, т. е. носителю высшей Правды, не есть, соб-
ственно, рабство, но отдача себя под власть справедливого
отца — могущественного царя. Одновременно крестьяне несли
в себе непримиримую вражду к правящему слою, так как он
не вписывался в тотемическую модель мира.

.. Восстановление общинного самоуправления, независимого от помещичьей
вотчинной администрации, явилось главным требованием вол-
нений в 1820-1840 годах в целом ряде имений. Во всех этих
случаях крестьяне отказывались повиноваться старостам и
бургомистрам, которых навязывали им помещики, и выбирали
своих, которые обычно возглавляли волнения.
... Существенно, что единицей крестьянских волнений была община,
т. е. волнения почти никогда не охватывали лишь часть об-
щины и, как правило, не выходили за рамки имения или
общины.

..Сказывалась парадоксальная ситуация, когда диалог власти
и крестьянства превращался в свою противоположность, в
конфликт, порождающий у той и другой стороны дискомфорт-
ное состояние, представление о нарастающем хаосе. Буквально
все постановления правительства толковались в народе совер-
шенно превратным образом.
...Страх перед иррациональным поведением
народа, перед бунтом, перед новой пугачевщиной постепенно
стал постоянным состоянием правящей элиты.
...Требования крестьян носили антигосударственный харак-
тер, но это обстоятельство маскировалось тем, что непо-
средственным объектом их недовольства были помещики.

...Приверженность славянофилов монархии была весьма
условной, так как они, как и народ, верили в царя, но были
против начальства, чиновников, т. е. фактически против госу-
дарства. Вера в царя сочеталась с убеждением, что «государст-
во как принцип — зло... государство есть ложь», «правитель-
ство, а с ним верхние классы отдалились от народа и стали
ему чужим»14. «Все зло происходит от угнетательской системы
нашего правительства»,— писал К. Аксаков (1817-1860) в
1855 году. «Славянофилы и Хомяков не говорили прямо и не
могли прямо сказать, что историческая власть у нас не народ-
ная, чуждая власть, но они думали это, все их ученье вело к
этому выводу»15. Фактически они переводили массовые пред-
ставления о государстве как о силе зла на язык образованно-
го слоя.
Славянофилы стремились развивать высшую культуру на
основе почвенных ценностей. Некритическое отношение к мас-
совому сознанию, его апологетика, двойственное отношение к
власти вело славянофилов к переводу ценностей синкретизма
на язык большого общества. В лице славянофильства духов-
ная элита осознавала свое назначение носительницы и храни-
тельницы исторических ценностей народного духа, почвы как
основы духовного и любого другого движения вперед. Но одно-
временно налицо попытка низвести высшую культуру до
уровня массового синкретического сознания, что открывало
путь развитию какого-то промежуточного слоя культуры,
смешению высшей культуры и массовой народной культуры.
Но тем самым и само славянофильство раздваивалось. Остава-
ясь достоянием высшей культуры, оно одновременно превра-
щалось в систему расхожих представлений. Просчет славяно-
филов заключался в том, что, преклоняясь перед определен-
ными аспектами массового сознания, они не знали пути
построения реальной государственности на основе локалист-
ского сознания, пути его соединения с реальными потребностя-
ми воспроизводства большого общества. Вместо государствен-
ности они защищали утопию крестьянского государства во
главе с царем, но без государственного аппарата. Они пыта-
лись ввести в высшую культуру антигосударственные мифы
массового сознания. Тем самым славянофилы углубляли
основное заблуждение интеллигенции, т. е. слепую веру в на-
род, который они, по словам Бердяева, отождествляли с
простонародьем, представление, что народ, освобожденный от
власти, начальства, бюрократии, способен дать высочайшие
образцы творчества, построить идеальное общество Правды.
Славянофилы практически игнорировали всю бездну проблем,
вытекающих из несоответствия между массовым догосударст-
венным сознанием и реальной государственностью. Следова-
тельно, они не только обезоруживали общество перед реаль-
ным расколом между народом и властью, перед ростом
раскола, но и нарушали свой долг духовной элиты, пытаясь
превратить утопические представления народа о власти и царе
в официальную основу политики государства и всех сил обще-
ства. Объективно они консервировали низкий уровень рефлек-
сии, отказываясь от критики народной культуры, сосредоточи-
вая критику лишь на государственности. Но это значит, что
они толкали страну по пути усиления социокультурного про-
тиворечия между культурой народа и властью во все более
сложных условиях.

Западники, в отличие от славянофилов, осознавали необхо-
димость изменять жизнь народа вместе с изменениями, проис-
ходящими в масштабах человечества, невозможность неизмен-
ности жизни в изменяющемся мире. Здесь истоки мощной
критики ими действительности, официального мира. Западни-
ков поражало противоречие между идеалами высшей культуры
и реальностью. Там, где славянофилы видели позитивные
ценности, западники находили лишь невежество, насилие и
страдания. ...Ограниченность этих рассуждений заключалась в том,
что культурные плоды нельзя использовать так, как исполь-
зуются реальные плоды. Их нельзя просто взять — их нужно
освоить в процессе воспроизводственной деятельности, которая
по своему уровню, культурному содержанию близка к уровню,
достигнутому деятельностью, создавшей эти плоды. Если уро-
вень осваивающей деятельности отстает, то эти плоды иной
культуры могут быть восприняты в лучшем случае односто-
ронне. То, что в одной культуре — проявление творческой
самоценности человеческой деятельности, в другой может
стать всего лишь условием жизни. Например, город в одной
культуре — результат и сфера творчества, в другой — место
прожигания жизни. Чужие плоды могут быть средством, на-
пример, микроскоп может быть использован для забивания
гвоздей (образ братьев Стругацких). Такое освоение чужой
культуры не только не позитивно, но и вредно, даже опасно.
Идеи Запада в России неизбежно приспосабливались к на-
циональной культуре. Западные идеи дробились, перемалыва-
лись и помогали рационализации тех или иных элементов
массового сознания, стимулируя развитие высшей культуры.

Слабость западничества была в том, что оно, указывая
пути и цели прогрессивного развития общества, однако, не
могло выявить реальных основ для этого движения в самой
почве, в массовом сознании и деятельности. Отсюда абст-
рактность, отсутствие неутопического перехода от реаль-
ности к идеалу. В противоположность славянофилам западни-
ки недооценивали массовые реальные ценности и переоцени-
вали все, что, как казалось, должно приводить к росту и
развитию общества, от просвещения до государственности, от
демократии до террора, от науки до идеологии. Славянофилы
не могли показать путь решения медиационной задачи, так
как не были озабочены несовпадением реальной государствен-
ности с народной мифологией, но становились на почву этой
мифологии, пытаясь ее рационализировать. Однако западники
также не могли предложить реализуемый вариант решения
медиационной задачи. В споре государственности и народной
мифологии они заняли противоположную сторону, т. е. ста-
ли на сторону государственности (не обязательно той,
которая реально существовала в то время), игнорируя зна-
чимость для государства содержания массового сознания. И
те, и другие с разных сторон толкали общество к обострению
социокультурного противоречия.
Славянофилы и западники воплощали раскол своей неспо-
собностью к синтезу расколотых частей самосознания.
Борьба этих двух течений русской элитарной мысли свиде-
тельствовала о том, что два типа конструктивной напря-
женности обратились друг против друга и на элитарном
уровне, что духовная элита оказалась неспособной дать
власти и оппозиции реальное нравственное основание для
конструктивных решений, преодоления раскола.
Борьба славянофильства и западничества — не эпизод в ис-
тории духовной жизни России. Она — модель жизни духа в
расколотом обществе. Принципиальная возможность синтеза
заключалась в амбивалентности славянофильства и западниче-
ства как амбивалентности полюсов самосознания. До конца
последовательное самоуглубление славянофильства должно
привести к западничеству, так как глубокое укоренение в
почву неизбежно приводит к выводу, что развитие почвы
необходимо для самого ее сохранения. Вместе с тем, разви-
тие и изменение общества возможны лишь как почвенный
процесс, его реальное содержание. Тем самым до конца
последовательное самоуглубление западничества неизбежно
приводит к славянофильству.

...вера в нравственную необходимость исполнять
долг на своем месте, исправно служить обществу в государст-
венной организации омрачалась рядом обстоятельств. Во-пер-
вых, она охватывала относительно тонкий элитарный слой.
Во-вторых, само это стремление служить еще не оторвалось от
конструктивной напряженности, нацеленной на неизменность.
По словам В. Линкольна, «паралич русской бюрократии сере-
дины XIX века усиливался из-за общей инертности и из-за
того, что чиновники низших рангов пассивно противились
каким-либо изменениям». Это совпадало с общим безразличи-
ем к общественным делам. Дворяне избегают выборов, «и ско-
ро надобно будет собирать их жандармами, чтобы принудить
пользоваться правами»36.
Отсутствие в обществе достаточно развитого сословия,
способного взять на себя ответственность за большое об-
щество, за государственность, неизбежно усиливало значение
бюрократии. С 1796 по 1847 год численность чиновников
возросла в четыре раза, а с 1796 по 1857 год — почти в шесть
раз. Государственный аппарат в первой половине XIX века рос
примерно в три раза быстрее, чем население. Причина этого
была в усложнении функций общества, которые в значитель-
ной степени должно было брать на себя государство. И все же
удельный вес бюрократии в стране был невелик.
В Петербурге на 1 000 жителей было всего 1,1-1,3 человека
администрации, тогда как в Лондоне и Париже эта величина
соответственно составляла 4,1 и 4,837.

...Взятка давно стала формой связи локального сообщества с местными
властями. Подношение считалось чем-то естественным, и
поэтому дача взятки официально предусматривалась в мир-
ском приговоре, о чем делалась соответствующая запись.
Взятка чиновнику по решению мира была системой, что пре-
вращало ее в ренту держателя монополии. Из сохранившейся
расходной книги старосты одной из деревень владения Орло-
вых И. Иванова (1822 год) видно, что взятки давались по са-
мым различным поводам: при сдаче подушной подати, за вы-
писку квитанции, сторожам, за принятие показаний в суде и
т. д. Общая же их сумма составляла более шестой части офи-
циальных платежей.

...«Мы накануне сильного потрясения, тяжких испытаний,—
если не конечного распадения того, что доселе называлось
Россией. Правительство ежедневно более или менее обнаружи-
вает и свой внутренний разлад, и свое внешнее бессилие. А в
тех силах, которые под ним движутся и его колеблят, как
мало признаков будущего единства»,— писал П. Валуев в 1859
году.

...В конечном итоге государственность была вынуждена опе-
реться на иллюзии совпадения реальности большого общества
с мифами синкретического сознания, что и воплощалось в
официальной идеологии единства православия, самодержавия
и народности. Провозглашая это единство, идеология тем
самым скрывала реальность раскола.

ОТ УТИЛИТАРИЗМА К МАТЕРИАЛИЗМУ

(УТИЛИТАРИЗМ — важнейший Нравственный идеал, xapaктеризуемый осознанием ценностей поиска необходимых средств для достижения сложившихся целей, стремлением превращать любые элементы окружающего мира в бесконечный набор реальных и потенциальных средств. Тем самым У. разрушает Синкретизм. Если древнее синкретическое мышление оперирует нерасчлененными представлениями, то У. расчленяет это единство, неизбежно идет по пути развития Рефлексии, что может быть связано с расширением сферы интересов, творческих возможностей Личности. Возникновение У. является результатом критического отношения к условиям, выступающим как источник Ресурсов, которых слишком часто недостаточно. У. Преодолевает ограниченность традиционного нравственного идеала, распространяя его нацеленность на поиск, удержание необходимых для выживания условий, на поиск необходимых и достаточных средств. Это критическое отношение воплощается не только в поиске ресурсов, но и в интенсификации самого поиска, в попытках изменять свою деятельность не только для поиска уже существующих ресурсов (в окружающей природе, у соседа, в магазинах), но и в формировании средств для повышения их производства. У. развивается как цепь попыток изменять ради получения благ характеристики окружающей среды новыми приемами, средствами....)

Важнейшей движущей силой изменений в обществе было
дальнейшее развитие утилитаризма не только умеренного,
но и развитого. Развитой утилитаризм является нравственной
основой для совершенствования производства, саморазвития
инициативы, творчества. Утилитаризм возник из синкретизма,
постепенно его расчленяя, разрушая. Это, однако, не мешает
тому, чтобы на протяжении громадных отрезков времени ути-
литаризм служил средством укрепления синкретизма.
Развитой утилитаризм с его ориентацией на прогресс
производства, требующий развития личности, высокой
оценки потребностей личности, в конечном итоге подготов-
ляет почву для либерализма с его повышенным вниманием к
духовным ценностям, идеалам свободы, саморазвития, закон-
ности, диалога и т. д. Но для духовной элиты России харак-
терна стойкая неприязнь к утилитаризму.

...Русская литература подхватила представление массового
сознания о богаче как о воплощении зла.

...Утилитаризм опирался на древнюю нравственность, тем
самым создавая химеры. Общество, двигаясь по пути утилита-
ризма, парадоксальным образом тяготилось им. Его рост не
получил позитивной нравственной санкции ни в элитарном со-
знании, ни в массовом. Общество за это жестоко расплачива-
лось, так как носители утилитаризма начинали самоощущать
себя в качестве носителей зла. Утилитаризм оказался как бы
на нелегальном положении. Он выступал антиподом нравст-
венных принципов, дьявольской силой, разрушающей жизнь.
И в этом отношении Россия представляла собой противопо-
ложность Западу, где рост утилитаризма на определенном
этапе находил обоснование в философских, этических, религи-
озных системах.

...Вся великая русская литература XIX века, несшая в себе гигантский нравствен-
ный заряд, была направлена против реального утилита-
ризма. Тем самым она толкала общество на борьбу не
столько с его уродливыми формами, сколько с утилитариз-
мом как таковым.
Впрочем, ограниченную нравственную санкцию утилита-
ризм получил в материализме, который пытался соединить
его с синкретизмом

...Основной задачей интеллигенции было включение содержания массового со-
знания в культурный контекст большого общества, стремление
преодолеть раскол между народной и элитарной культурой,
возможно, через ликвидацию того или иного полюса. При этом
народ с его нравственными принципами воспринимался как
тотем, с которым интеллигенция должна находиться в состоя-
нии партиципации. Поскольку речь шла об инверсионном, ло-
кальном сознании, эта деятельность интеллигенции тяготела
фактически к ликвидации большого общества, государственно-
сти, по крайней мере в тенденции. Тем самым интеллигенция
игнорировала свою социальную функцию критики народного
сознания, стимуляции приобщения народа к реальным выс-
шим ценностям культуры, хотя практически такой процесс в
ограниченных масштабах имел место.
В монологических идеалах интеллигенции, в ее подчас
доктринерском пренебрежении к ценностям культуры просве-
чивала и способность во имя абсолютной цели, т. е. высшего
утилитарного блага, быть беспринципной в средствах вплоть
до пренебрежения всеми нравственными ценностями. Утили-
таризм логически и исторически занял некоторое промежу-
точное состояние между синкретизмом и либерализмом.

...Однако между либерализмом и утилитаризмом существовало важное различие.
Утилитаризм сохранил некритическое отношение к целям,
тогда как либерализм, опираясь на науку, на представление о
прогрессе, распространял критическое отношение и на них.

...Все подчинялось одной цели — вызвать массовую инвер-
сию, бунт — революцию. Прокламация «Барским крестьянам
от их доброжелателей поклон» (1860-1861) содержала призыв
«волю добыть» посредством вооруженного бунта во имя того,
«чтобы рекрутчины, да подушной, да пачпортов не было, да
окружных там, да всей этой чиновной дряни» не было, чтобы
«мир был всему голова».
Рассматривая общество как поле битвы двух сил — добра и
зла, отождествляя себя с силами добра, авторы текста пыта-
лись преодолеть раскол, доведя его до крайней степени
обострения, до гражданской войны, до всеобщей резни, до ка-
тастрофы. Интеллигенция превращалась в активного провод-
ника слепой исторической инерции, разрушительных инверси-
онных колебаний. Однако груз ценностей большого общества
мешал ей целиком слиться с народом (отказ от этого груза
означал бы потерю специфики интеллигента). Фактически
эти люди работали над формированием нового нравствен-
ного идеала. Таким идеалом стал, например, социализм, в
котором сочетался общинный социализм, т. е. идеал лока-
лизма, и государственный социализм, т. е. идеал, связанный
с заботами о большом обществе. Хотя духовная деятельность
интеллигенции питалась крошками со стола высшей культуры,
это не уменьшало ее значения в области подготовки новых
нравственных идеалов.

...Интеллигенция стремилась мани-
хейством подменить либерализм, оценивая существующую
государственность как воплощение зла. Зло объяснялось уже
не кознями Антихриста, а утилитаризмом буржуазии.
Формируя свою специфическую субкультуру, интеллиген-
ция стремилась соединить несоединимое, в данном случае мас-
совое вечевое сознание и элементы высшей культуры.

Ответом на либеральные реформы было появление в стране
террористов-революционеров, после ряда неудачных попыток
убивших Александра II. Этот зловещий и трагический акт сви-
детельствовал о том, что вырос слой интеллигенции, который
стал ударной силой активизирующегося манихейства, воинст-
венного антигосударственного традиционализма. Появились
люди, склонные противопоставить обществу, существующей
государственности, социальному разнообразию кровавый по-
гром во имя Правды всеобщей уравнительности, готовые сре-
зать, истребить все, что выше некоторого среднего уровня.
Террор был симптомом нравственного разложения определен-
ной исторической формы революционного движения в стране.
Попытка обратиться к террору была реакцией на отказ народа,
крестьянства признать революционную интеллигенцию как
«свою». Отсюда стремление этой группы — осознанное или не-
осознанное — вызвать массовое всеобщее замешательство,
убив тотем. Расчет был на то, что в результате всеобщего за-
мешательства, необходимости обращения к новому тотему
интеллигенция смогла бы занять место, заменить царя-тотем

....Политика контрреформ была реакцией на яв-
ственные симптомы ослабления власти и развала системы
...Стремление власти к авторитаризму не могло рассчитывать
даже на равнодушие. Оно встречало возрастающее сопротив-
ление как в городе, так и в деревне. В критической ситуации
сказался недостаток способных организаторов, которые могли
бы взять на себя творческую организационную работу. Сис-
тема выталкивала наверх людей, скорее склонных хорошо ла-
вировать при дворе, чем в должной степени осознавать свою
ответственность за судьбу страны. Сложившиеся условия тре-
бовали от власти большей гибкости, знаний, умения прони-
каться существом проблем, но близкие к трону деятели отли-
чались непониманием ситуации и неспособностью к поискам
выхода из кризисов.

...Сам Александр III
(1881—1894) первоначально не готовился к тому, чтобы занять
престол, не обладал необходимым минимумом знаний, не мог
вникнуть в суть обсуждаемых дел, мыслил упрощенно и пря-
молинейно. Например, он был убежден, что евреи — богом
проклятый народ, так как они «распяли своего спасителя». Не-
способность адекватно оценить реальное положение вещей,
принимать глубокие содержательные решения — характерная
особенность правящей элиты того времени. Уровень этих лю-
дей определялся не случайными обстоятельствами, а состоя-
нием общества, его духовными силами.

Но одновременно и духовная элита была совершенно беспо-
мощна. Философ Н. Н. Страхов (1828-1896) хорошо выразил
общую растерянность: «Общественное сознание почувствовало,
что в путях прежних прекрасных реформ был какой-то суще-
ственный недостаток, что их следовало бы чем-то восполнить.
И движение остановилось, потому что прежние пути оказались
опасными, а нового пути никакого не видно; кажется, что мы
как будто вернулись назад, к той точке, с которой начались
преобразования. Этот опыт, продолжавшийся четверть века,
как будто ничему не научил нас; по крайней мере мы не
умеем извлечь из него поучения. Растерянность общественной
мысли очевидна; эта мысль нисколько не созрела, потому что
вовсе и не работала над вопросами об основах нашей государ-
ственной жизни, и хотя прошлое царствование, казалось бы,
давало сильнейшие поводы к занятию этими вопросами, наши
понятия о таком существенном деле не продвинулись вперед
ни на шаг»52. Власть видела выход в силе, ее противники — в
свободе-воле. Оба стремления были разрушительны, так как
первым уничтожалось творчество, а вторым — сложившиеся
социальные отношения, культура

...Привыкшие к опеке сословия не могли без
организационной помощи со стороны государства устоять
на ногах. Правительство пыталось с помощью Дворянского зе-
мельного банка облегчить дворянам сохранение наследствен-
ных владений, предотвратить обезземеливание крестьян путем
образования Крестьянского земельного банка. Все эти меры,
однако, не достигали цели, так как в основной своей массе
крестьянство и дворянство не поднялись до осознания необ-
ходимости совершенствования производства, культуры, тех-
ники, организации. Патерналистское мировоззрение в этих ус-
ловиях парализовало общество: все ждали подачек от власти.

...Государство владело
громадным земельным фондом, 60% всех лесов, горными
предприятиями, золотыми, платиновыми, серебряными рудни-
ками. На казенных горных промыслах и заводах добывались
руды, производились металлы и выделывались из них артил-
лерийские орудия, снаряды, оружие, паровозы для строящихся
казной железных дорог и корабли для военного флота. А в
1897 году была организована казенная винная монополия,
включавшая крупнейшие винокуренные и ректификационные
заводы. Государственное хозяйство в 90-х годах прошлого века
имело значительные размеры и разветвленный характер53.
Мощный рост монополий привел к тому, что в начале XX
века они стали важной основой хозяйственной жизни. Эти мо-
нополии, однако, постоянно нуждались в защите государства,
практически сливались с государством, как это и должно быть
в условиях синкретической государственности. Очевидно, их
развитие приспосабливалось не столько к рынку, сколько к го-
сударству. То, что у Ленина рассматривалось как государст-
венно-монополистический капитализм, т. е. то, что связано с
«высшей, загнивающей стадией капитализма», в действитель-
ности было результатом недоразвитости капитализма, его
существования в условиях господства докапиталистических
отношений и власти монополий под защитой синкретичес-
кого государства. Государство брало на себя в той или иной
форме ответственность за промышленное производство, так
как стремилось приобрести определенную независимость от
рынка.

...«Обычным стало образование предприятий сразу в огромных
масштабах»58, что требовало больших капиталов, и, возможно,
именно с этим связано снижение с 70-х годов относительного
числа выходцев из крестьян в московском купечестве59. В 80-х
годах происходило гигантское обобществление труда на круп-
ных предприятиях. «Высокая концентрация русской промыш-
ленности замедляла количественный рост предприятий еще в
конце XIX в. и почти приостановила в XX в.»60. Монополиза-
ция происходила на таком уровне производительных сил, ко-
торый соответствовал домонополистической стадии на Западе.
Благоприятствование крупным предприятиям в ущерб мел-
ким было результатом неблагоприятных исторических обстоя-
тельств. Оно было следствием того, что давление синкретичес-
кой государственности на развитие хозяйства, которая предпо-
читала крупное производство мелкому, получило развитие в
условиях, когда товарно-денежные отношения, ремесленниче-
ство, частное предпринимательство не достигли уровня, кото-
рый позволил бы отстоять себя экономическими и политичес-
кими средствами. Стремление к развитию именно крупного
производства, по крайней мере в тенденции тяготеющего к
авторитаризму, как характерная черта хозяйственного раз-
вития страны — один из результатов слабости почвенных
потенций развития производства.
...Это не только разоряло кустарей, лишало побоч-
ных заработков крестьян, но и «этим сразу были выбиты из
прежних позиций миллионы мелких производителей, перед
которыми была поставлена задача приспособления к быстро
изменяющимся условиям хозяйственной жизни страны. При-
способление никем не поддерживаемых мелких производите-
лей к условиям жизни, меняющимся по мановению руки все-
сильных чиновников — невежественных и безответственных,
— не могло происходить с той быстротою, с какой изменялись
эти условия. И в этом обстоятельстве следует видеть одну из
причин, ускоривших расстройство крестьянского быта и обна-
живших ненормальность экономического строя России»
Более того, подобное развитие — и на это следовало бы ис-
торикам обратить самое пристальное внимание — подавляло,
уничтожало, парализовывало развитие почвенной инициативы,
развитие рынка, товарно-денежных отношений, прогресс сво-
бодной личности.

...Февральская революция.

В соответствии с либеральными и марксистскими теориями
это должна была быть буржуазная революция, т. е. уничтоже-
ние политических и, в конечном итоге, социальных форм от-
жившего феодального строя, что должно было расчистить путь
для либерального общества, для перехода власти к буржуазии.
Но буржуазия не только не представляла собой политичес-
кой силы, способной стать ведущим фактором общества,
перевести страну на путь либеральной цивилизации, но и не
была еще способна стать ведущим фактором хозяйства,
превратить рынок в основу жизни большинства населения.
Собственно буржуазия (т. е. люди, живущие на основе идеа-
лов частной инициативы, способные искать пути для движе-
ния, самовозрастания капитала) была зажата между двумя
мощными социальными силами: с одной стороны, основной
массой населения, живущей дорыночными представлениями,
способной лишь на ограниченное участие в рынке, а с другой
стороны, властью, которая, опираясь на нравственные основа-
ния синкретической государственности, должна была держать
частную инициативу под непосредственным контролем и
управлением.

....Идея государства без начальства и чиновников вновь, как и
во времена Пугачева, получила свое воплощение. Выдвигалось
предложение о создании партии «Удельно-республиканская
Русь»134. В Балтийском флоте царила полнейшая анархия. На
Северном Кавказе республики возникали чуть ли не в каждом
уезде. Казаки также провозглашали свои республики.

...Фактически все слои населения вносили свою лепту в растущую дезор-
ганизацию. Большевистская газета «Правда» неоднократно об-
ращалась к рабочим, призывая их к более конструктивному
поведению. 5 апреля 1917 года в ней была помещена информа-
ция о заседании Петроградского Совета: «Разбирались при-
чины дезорганизации жизни на заводах. Указано было, между
прочим, что производительность на некоторых заводах едва ли
превышает в среднем 25% производительности дореволюцион-
ного времени. Причиной этого является непривычка к органи-
зованным действиям рабочего класса». В своей резолюции
Совет призывает рабочих прекратить разрозненные экономи-
ческие выступления, дезорганизующие ряды революции, и
спокойно ожидать выработки советскими рабочими депутатами
минимума заработной платы.

...Своеобразный по российским масштабам звездный час ка-
питализма наступил за несколько лет до начала первой миро-
вой войны. Подъем промышленности превысил подъем, кото-
рый имел место в конце прошлого века. Этому способствовало
падение влияния высшей власти на хозяйственный процесс.
Наибольшее развитие получили отрасли, не связанные с каз-
ной — производящие предметы потребления. На этом отрезке
времени можно говорить о независимой основе русского капи-
тализма. Эти спонтанные процессы могли возникнуть в ре-
зультате существования определенного слоя носителей частной
инициативы, неспособности власти удовлетворять хозяйствен-
ные потребности общества.

...Исследования показывают, что «Временное правительство
подвигалось к идее монополии очень медленно, исключительно
под давлением слева». Первое из временных правительств иг-
норировало требования советов регулировать хозяйство. Одна-
ко затем был выработан радикальный план государственного
регулирования экономики, предусматривавший государствен-
ный контроль над промышленностью. ...
Состоявшееся в марте — апреле Всероссийское совещание Со-
ветов одобрило основные идеи этого плана, рекомендовало
правительству «планомерно регулировать всю хозяйственную
жизнь страны». В записке В. А. Степанова указывалось, что он
«не может рекомендовать стране возврат к свободной экономи-
ке, как это настойчиво желали еще недавно представители
торгового капитала. Как раз хозяйственная разруха исключает
допустимость господства частных интересов»148.
Одновременно крестьянство «согласилось на хлебную моно-
полию, требуя введения такой же монополии на промышлен-
ные товары массового потребления»149. Все это — свидетель-
ства существования в городе и деревне массовой базы для
восстановления хозяйственной монополии государства, на что,
однако, Временное правительство практически не было спо-
собно. Ленин, который выступил с предложением об объедине-
нии всех банков и государственном контроле над их операци-
ями, о национализации, принудительном синдицировании150,
двигался в общем русле существующего давления на власть.

...С другой стороны, в стране существовали мощные
социальные силы, склонные отвечать на любое кризисное яв-
ление, на любое ухудшение ситуации стремлением подавить
частный интерес и частную инициативу и восстановить моно-
полию государства на хозяйственную деятельность, подавить
рынок и соответственно усилить прямое распределение ресур-
сов. Силы, стоявшие за частной инициативой, были слабы и
имели против себя гигантскую мощь традиций, пронизываю-
щих весь общественный порядок

...Мощь усиливавшегося на волне инверсии локализма приве-
ла к новой форме двоевластия, т. е. параллельного существо-
вания рядом с государственной властью системы советов. Со-
веты были организационным воплощением локальных ценно-
стей. Они фактически не несли ни за что ответственности,
лишь выдвигая бесконечные утилитарные требования. Суще-
ствование этой странной двойственной системы власти
раскрыло тайну раскола, сделало явным то, на что обычно
закрывали глаза, т. е. существование в стране двоевластия как
результата раскола. Оно никогда не исчезало, концентрируясь
обычно в низах общества. Но теперь, в период вечевой инвер-
сии, в условиях национальной катастрофы эта скрытая, не за-
мечаемая историками власть поднялась до вершины общегосу-
дарственного управления.

...Как раньше люди не могли понять, как «неприродный»
царь может быть царем, так и теперь они не могли понять,
как можно уничтожить монархию, но оставить в живых царя.
Идея ликвидации монархии включала и истребление всех до
последнего членов семьи, всего его «семени».

....Теперь к царю приобщаться было нельзя, так как он потерял моноло-
гичность, черты однозначной Правды, стал антитотемом. Им
овладели силы зла, и его следовало убить, как некогда унич-
тожали не оправдавших себя божков. Не случайно в истории
страны почти всех свергнутых царей убивали, так как «при-
родный царь» парадоксальным образом оставался царем, пока
был жив.
...Любопытна такая деталь — сообщение, сделанное на засе-
дании правительства Свердловым о расстреле царя, было
встречено молчанием. Быть может, на миг присутствующие
почувствовали ужас перед надвигающейся неизвестностью.

ВНОВЬ НАЧАЛО ИСТОРИИ, НОВАЯ ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
(Вместо введения)
ТОРЖЕСТВО ПРАВДЫ-ИСТИНЫ

Новое общество возникло на основе содержательного
стихийного идеала, в котором было буквально все. Он включал
представление о народе, который пришел к власти, чтобы во-
плотить свои вековые мечты. Как будто восторжествовали
идеи славянофилов, утверждающие высокую ценность народ-
ного духа. Восторжествовали идеи западников, поскольку но-
вый идеал включал ценности западной науки, модернизации.
Восторжествовали великие нравственные устремления Авва-
кума, поскольку единственная высшая Правда воссияла на
вершине власти. Восторжествовал идеал апологетов сильной
государственности, таких, как К. Леонтьев. Восторжествовала
вера Н. Федорова в ничем не ограниченные возможности чело-
века. Восторжествовали интересы рабочего класса во всем
мире, поскольку был «прорван фронт мирового империализма
в его слабом звене». Восторжествовала исконная мессианская
идея русского народа, начало осуществляться его предназначе-
ние в мире, предсказанное в той или иной форме старцем
Филофеем, западниками, славянофилами, Чаадаевым, Герце-
ном, Достоевским и многими другими русскими мыслителями.
Народ раскрылся как высший хранитель Правды, ее носитель
и надежда всех угнетенных в мировом и даже космическом
масштабе. Власть, которая возникла в этой духовной атмо-
сфере (т. е. советское правительство), «является представите-
лем не только рабочего класса России, но и всего эксплуати-
руемого человечества»,— говорилось в ноте народного комис-
сара по иностранным делам Г. В. Чичерина3. Победа нового
идеала, уничтожив силы зла, открыв путь творчеству народа,
расценивалась им самим таким образом, что общество, собст-
венно, перестает нуждаться в государстве, медиаторе, органи-
зующей силе, так как творческий взрыв народной активности
сам себя организует.

...Все общество будет жить по законам большой семьи в
соответствии с высшей Правдой, включая, однако, в свою
жизнь использование машин, научно-техническое развитие.
Нравственный идеал народной Правды получил свое воплоще-
ние. Вместе с этим как будто кончились все муки раскола, не-
правды эксплуататорского общества. Кончилась предыстория
человечества и началась действительная история. Над миром
вспыхнул факел, осветивший путь к всеобщему освобождению.

Однако во всем этом заключается и нечто непостижимое,
так как по своей сути народная Правда и научная истина,
вообще говоря, совершенно разные и даже противоположные
явления. Правда — нравственный идеал традиционного об-
щества, тогда как истина науки — мысль, претендующая на
соответствие некоторому объективному содержанию. Новый
идеал, следовательно, пес в себе скрытую антиномию, само-
отрицание, нес раскол.