И.А.Исаев.

ПРАВОВОЕ ПРОСТРАНСТВО ПРОЦЕССА
ЮРИДИЧЕСКАЯ СЕМИОТИКА
ФРАНЦА КАФКИ

II. Структура «процесса» и его знаки.
Стадия неопределенности в «процессе» заканчивается, когда выносится приговор.
Все предшествующие этому дискуссии, споры, конфликты позиций, которые не прекращались даже в момент вменения преступнику его вины, «снимаются» вынесением приговора: в нем свое слово говорит уже власть, до этого незримо стоявшая за «законом», и мотив законности, тесно связанной с формализмом и ритуалом, сменяется другим мотивом – беспристрастности, внешне ассоциированной со справедливостью, но созданной и сформированной насилием: сила заявляет о себе как о самом объективном и справедливом судье и прекращает все споры.
Поль Рикёр полагал, что в «процессе» справедливое вполне может быть отождествлено с законным, однако практический смысл «процесса» предлагает иное решение – справедливое принимает в нем форму беспристрастного, фигуры, «в которой воплощается идея справедливого в ситуациях неопределенности и конфликта или же… в обычном или чрезвычайном режиме трагизма действия»
Трагизм ситуации «процесса» несомненно требует такой беспристрастности, и все судейские чиновники ее декларируют; о законности же речи совсем не идет, поскольку так трудно, почти невозможно обнаружить сам «закон». (Вальтер Беньямин цитирует Ф. Берто, сказавшего о кафкианском страже у ворот «закона»: «Страж – это человеческое общество. Оно не понимает, оно не знает тот Закон, который тем не менее охраняет. Оно только делает вид, что знает Закон, но это знание отдано высшим, непостижимым силам»)
Все действие разворачивается в ситуации конфликта «закона» и свободы, – последняя ассоциируется у Кафки (как и у Камю) с категорией бунта, – это противопоставление оказывается явно не в пользу свободы: «быть связанным с законом – хотя бы тем, что стоишь на страже у врат, неизмеримо важнее, чем жить на свете свободным». Ведь любой бунт (судебный служитель у Кафки говорит: «все бунтуют, ничего не понимаешь») − обычная реакция героев, одно из правил игры: бунт не выведет героя за рамки «процесса», он сам уже запрограммирован «законом» (отсюда такая терпимость к вспышкам бунта у инспекторов, следователя, адвоката и других персонажей, связанных с господином К.). Иррациональные факторы (случай, бунт, «логика сна») создают условия для альтернативных решений; на первый взгляд герои имеют шансы изменить течение «процесса», однако жесткая сюжетная линия, ориентированная на стадии уголовного процесса и заданный аспект «процесса» (его невосприятие героями), резко сокращают число таких решений, сводя их практически к единственному возможному варианту, – вынесению смертного приговора герою.

Поль Рикёр увидел в самом акте суждения, как процедурной форме, квинтэссенцию всего «процесса», момент, которым кладется конец неопределенности, характерной для драмы судебного разбирательства; «в рамках процесса в акте суждения повторяются все обиходные значения: «выражать свое мнение», «оценивать», «считать правильным или справедливым».
Суждение же прерывает взаимодействие и взаимное противодействие аргументов, определяет «конечную остановку», после которой само суждение уже приобретает официальную силу приговора: «В строгих рамках процесса акт суждения предстает в качестве конечной фазы драмы с несколькими персонажами. Процесс по отношению к праву образует то же, что шахматная партия по отношению к своим правилам: в обоих случаях надо дойти до конца, узнать исход. Именно так приговор кладет конец виртуально бесконечному размышлению»

Свою деятельность «Союз русских офицеров» окончил после войны, в связи с естественной старостью его участников. Туда не входили молодые люди, одни только царские офицеры, перешедшие к красным. Эмиграции они смертельно боялись, в контакт с нею не вступали, так как, работая на Лубянке, знали, как далеко люди Артузова вошли в эмиграцию и как они умело там безнаказанно действуют.
Цель Союза русских офицеров была одна — максимально ослабить мощь СССР изнутри, так как они считали СССР империей мрака. Т. е., почти по определению Рональда Рейгана, «империя зла», но задолго до него. Они знали, что Сталин эапланировал захват Европы и Англии и готовил вторжение в Америку через Аляску. Они считали себя обреченными, но у них был принцип: «умирая, убей врага или лучше — нескольких, для себя пуля своя найдется».
С Нарышкинской компанией Союз отношений не поддерживал, те жили вполне обособленно и автономно. О Союзе мне косвенно рассказывала Киселёва, говоря, что туда входили очень и очень жестокие люди. Для нее, как мне кажется, был до конца неясен вопрос, можно ли, исходя из христианских принципов, беспощадно мстить и проливать кровь в таких масштабах, как это делали офицеры. У Киселёвой, как у многих либералов, сдваивался образ старой России и СССР в одно туманное и зыбкое понятие «родина». Этой «родиной» можно было оправдать любые красные гадости. Мне же всегда была безразлична судьба СССР и небезразлична судьба России, и я всегда считал, что советский народ изначально враждебен русскому народу — с этими понятиями я прожил жизнь и разделяю их и поныне. Пути советского народа и пути русского никогда не сойдутся. Как бы ни старался товарищ Зюганов.
О «Союзе русских офицеров» мне также рассказала одна пожилая дама, некогда очень близкая Строгановым, но потом уехавшая на десятилетия из Москвы. Мы с ней общались незадолго до ее смерти. И, наконец, мне много рассказывал о работе Союза один человек, с которым я долгое время был достаточно близок. Он хотел стать живописцем, учился до революции в Казани, в частной студии художника Фешина, но потом его призвали в армию. Отец его был профессором Казанского университета, предок — декабристом. Он был атлет, почти двух метров роста, увлекался в молодости французской борьбой. Из него получился молодец-офицер. Он воевал в армии КОМУЧА, у Колчака, у барона Унгерна, в повстанческих формированиях атамана Семенова. Потом пробрался в Советскую Россию, к жене. Она была красивой, чернявенькой, из полячек, певичкой Омской оперетты при Адмирале Колчаке.
Они объявились в Москве, где у жены появилась комнатка. Их обоих арестовало ГПУ, и они стали агентами. Но он был матерый враг большевиков и стал им вредить. В недрах Лубянки его, по почерку, выглядели другие бывшие офицеры, и он вошел в «Союз русских офицеров». Внешне он был похож и на английского лорда, и на фельдмаршала Кутузова: седой, огромный, лупоглазый и породистый. До революции он окончил в Казани юридический факультет, и его устроили преподавать военную историю в военно-учебное заведение. Он был знаком с самим Величко и с гравером-оформителем Матвеем Алексеевичем Добровым, бывавшим в его моленной.
Мы с ним, на стареньком военном автобусе, с водителем в форме, года три ездили на Волгу писать этюды. Он пил водку, иногда дня по два, и я носил ему пузырьки, а он, выпив, мне многое рассказывал. «Знаешь, Лешенька, я с ними, с красными, поквитался в тридцатые годы. Я весь в их крови по уши». Его рассказы о походах в Сибири и Монголии заполнили бы много страниц. У крестьян, где мы жили, он регулярно своей массой давил стулья и табуретки, и проваливался в их утлые туалеты, откуда я его вызволял. Когда я, в шестидесятые годы, прочитал у приятелей переведенные главы из книжки Оссендовского «Люди, боги, звери», я сказал им — я почти в детстве, лет в 15-16, слышал истории и похлеще.
В Москве мой пьющий ментор был знаком с В. И. Качаловым, М. А. Булгаковым, актером Б. В. Щукиным, художником П. М. Шухминым и другими посетителями премьер и нэпманских ресторанов, где любил тогда заседать сутками и вынюхивать жертвы мой наставник и собеседник. Он говорил четко: «Когда я чувствовал, что человек не любит большевиков и свой, я его охраняю, а красных, особенно фанатиков, я отправлял на бойню, под нож».
В головах его сталинской, с набалдашниками, кровати, висела на голубой ленточке, в серебре, черная иконка из их имения, из его детской, а на ковре красовалась его офицерская шашка в зазубринах на клинке. Ее сохранили старички-родители в Казани, узнавшие, что сына убили в Сибири. Он никогда не мучился совестью, не страдал, но пустоты в душе раза два в месяц заливал водкой, и умер почти в девяносто лет. Я был тогда молодой человек, и ему было неудобно меня спаивать, к тому же, на мне лежала обязанность помогать оттаскивать его 120-килограммовую тушу до постели. Жены своей, бывшей певички, он боялся, говоря: «Она всерьез стучит на всех подряд, при ней ничего не говорите - они стала очень опасна». От него остались его пейзажи, которые он писал, подражая фонам Рубенса, Гейнсборо и любимого им Констебля, которого он много копировал. Живопись его была поэтому музейного типа, с лессировками.
Я думаю, что «Союз русских офицеров» не оставил архивов, о нем сейчас мало кто помнит, кроме потомков участников, да и те боятся пикнуть — их сразу заклюют как детей и внуков белых иуд. К тому же мой друг был чудовищным антисемит и подозревал всех знакомых в наличии у тех еврейских примесей. Рядом с кроватью у него лежало Евангелие, «Записные книжки» Ильфа, «Миф двадцатого века» Розенберга и «Протоколы сионских мудрецов» Нилуса, Плутарх, Плиний-младший, Марк Аврелий и Монтень. Их всех он читал на ночь, засыпая с книгой в руках, приминая их своим брюхом, отчего все страницы были измяты и залиты салом и томатом. Он опохмелялся иногда в постели, ел вчерашние объедки руками, одновременно читая и громко хохоча, например, «Записные книжки» Ильфа. Я его не раз спрашивал: «Почему читаете Ильфа и смеетесь?». Он отвечал: «Очень смешно. Евреи, Лешенька, в старой России были другими, чем теперь, и не так опасны. Теперь все опасны, не только евреи, русские стали гораздо хуже евреев».
О «Союзе русских офицеров» он сказал так: «Они нас, бывших, истребляли как вид. Погибая, наш верхний народ выделил яд — нас. Я — капля яда в мозгу Лубянки. Сами мужепёсы не способны управлять Россией, им нужны наши мозги. А мы мстим. Мужепесы — государственные импотенты. Я — капля трупного яда». Такие монологи он произносил постоянно и трезвый. Но потом, переключаясь, говорил о Рубенсе, о Волге, о Фешине, о своих девушках до революции, о Петербурге, о Колчаке, которого знал лично, и о многом другом, далеком и от евреев, и от Лубянки. В другое время он был бы обычным барином-интеллигентом, далеким от кровопролития. А так он мстил.