Тандем Медведева-Путина дал первую трещину
В конце прошлой недели Борис Березовский по телеканалу Sky News совершил выпад против российского премьера: "Путин и компания сделали очень много "грязных" денег и теперь пытаются инвестировать их в разных странах". Российский политолог Владимир Прибыловский в интервью Frankfurter Rundschau заметил, что с взаимопониманием между Путиным и Медведевым дела обстоят не лучшим образом.

По всей вероятности, Борис Березовский возлагает последние надежды на возможный конфликт и уход Путина из политики. "Запланированные мероприятия реализуются медленнее, чем ожидалось, и что существеннее - медленнее, чем того требует ситуация" - критически отозвался Медведев об антикризисной политике путинского кабинета в середине января. Несколькими днями позже парламентарии, известные как сторонники Медведева, заблокировали в Госдуме предложенный Путиным законопроект по борьбе со шпионажем и изменниками родины. В настоящее время СМИ рассуждают о конфликтной ситуации, где по одну сторону фронта - Путин, бюрократия и органы безопасности, а по другую - Медведев, предприниматели и ориентированные на рынок сторонники реформ.
Frankfurter Rundschau&D.W

друзья, до завтра!

сегодня в течение 2 часов, пытаясь войти сюда, на форум, я получал надпись:

"инт-экспл не может отобразить эту страницу".
это что-нибудь значит или это просто какая-то ерунда?
я даже на настеж полез, спрашивать, что, мол, случилось. сейчас - все в порядке.

с неизвращенцем нужно связаться срочно!
если кто знает - как - у меня - просьба:
свяжитесь с ним. я просто не знаю, как это сделать. я уверен, что история с его ай-пи - какой-то глюк. немедленно нужно с этим разобраться, а то человек может обидеться.

20 Февраля 2009, Пт 12:35
Грузия представила на «Евровидение» «антипутинскую» песню 

На внутреннем отборочном туре «Евровидения-2009» в Грузии победила группа «Стефане и 3G» с песней в стиле диско 80-х и с двусмысленным названием «We don`t Wanna Put In».

Игра слов «Мы не хотим вмешиваться/Мы не хотим Путина» звучит гораздо более многообещающе, чем «послышавшееся» «Раша гудбай» Верки Сердючки, чьи концерты до сих пор неофициально запрещены в России.

Песня – стилизация под диско 80-х - содержательно абсолютно аполитична, и текст ее тоже выдержан в каноне диско-хитов. Однако игра слов в названии и припеве обещает громкий скандал с презентацией этой песни на финале конкурса в России. Первыми признаки будущего скандала уже есть – новостные агентства уже окрестили песню «антироссийской», пишет «Новый регион».

Яна Рудковская, продюсер Димы Билана, победителя «Евровидения – 2008», считает песню грузинской группы аморальной, сообшает "МК".

«На мой взгляд, это аморально, - сказала Рудковская. - Я считаю, что совет «Евровидения» и руководство Первого канала не должны допустить эту песню до участия, поскольку она оскорбляет нашу страну».
.............
буа-га-га!

это - превью статьи, которую я редактировал недавно.
автора и название не указываю, поскольку это - превью, не черновик, но - не вполне готовый текст.
может быть, друзья, вам будет это интересно:

В картине PTSD  обычно выделяют клиническую, психологическую и социальную (социально-психологическую) его составляющие. Точнее, следует говорить об описаниях посттравматических стрессовых расстройств в разных языках, в разных системах координат, каждая из которых высвечивает свои аспекты общей картины, не «схватываемые» другой системой. Естественно, это пересекающиеся описания, связи между которыми нередко можно рассматривать как причинно-следственные. Так, например, переживание уникальности своего опыта (психологическая составляющая) провоцирует ощущение отдельности от людей, его не переживших, что часто приводит к инкапсуляции в сообществе себе подобных (ветеранские клубы, например, где собираются люди, «понимающие тебя с полуслова») и снижению способности к адаптации в «обычном» социуме (социальная составляющая). Это, в свою очередь, приводит к возрастанию эмоциональной напряжённости и провоцирует усиление клинической симптоматики (взрывная агрессивность по отношению к тем, кто «не пережил, не понимает, а смеет что-то…», нарушения сна и пр.).
Нам представляется, что ситуацию, сложившуюся в Беслане после трагедии 1 сентября 2004 года, а именно - то, что происходит с людьми и с социумом в целом, также нужно рассматривать в этих системах координат. Это позволяет наметить пути (и даже методы) реабилитации на индивидуальном уровне (например, в рамках психологического консультирования и психотерапии), и на уровне социальном (влияние на социальный контекст). Здесь мы попытаемся проанализировать ситуацию, опираясь на одну из базовых, системообразующих категорий, которая проецируется как в индивидуально-психологический план, так и в социальный – категорию хронотопа. Соответственно, рассмотрим взаимосвязь между социальной и индивидуально-психологической составляющей PTSD и попытаемся сформулировать выводы, касающиеся реабилитационной работы.
Хронотоп – понятие, введённое в активный современный научный дискурс в первую очередь в рамках исследований по философии культуры (М. Бахтин, А. Гуревич). Оно отражает аспект субъективной картины мира человека или целого социума, связанный со временем. Так, в современной европейской культуре хронотоп линеен: это луч из прошлого в будущее. Прошлое известно, настоящее переживаемо, действия человека в настоящем влияют на будущее, а не на прошлое. Будущее зависит не только от действий конкретного человека или даже совокупности действий людей, но также от массы внешних обстоятельств, то есть, в рамках этого хронотопа, будущее хотя и содержит огромные зоны неопределённости, но частично предсказуемо. Естественно, это порождает такие, например, феномены, как футурологию и научную фантастику (не случайно Жюль Верн появился в момент победы в общественном сознании позитивистского линейного хронотопа). Однако в средневековье субъективное восприятие времени было скорее цикличным. В рамках «циклического хронотопа» футурология просто теряет смысл. Есть гипотезы, что хронотоп древних (и некоторых «примитивных») культур был скорее «хронотопом одновременности» (вспомним удивительное по художественной силе описание «хронотопа одновременности» у Томаса Манна в «Иосифе и его братьях», до сих пор в иудаизме на праздник Пейсах положено говорить, что это «мы вышли из Египта», а не «наши предки вышли из Египта»).
В результате переживания травматического опыта индивидуальный хронотоп изменяется. И часто этот изменённый индивидуальный хронотоп вступает в противоречия с хронотопом социума, усугубляя трудности социальной реабилитации и адаптации человека, страдающего PTSD. А в случае, когда травматическое событие переживается обществом в целом, страдает и культурный хронотоп этого общества. С нашей точки зрения, последняя ситуация как раз характерна для Беслана. Но прежде несколько слов о типах нарушения хронотопа у людей, переживших травматический опыт (на материале работы с ветеранами афганской войны, свидетелями и пострадавшими во время подавления демонстраций в Тбилиси в апреле 1989 г., и людьми, пережившими армянское землетрясение 1988 года).
Хронотоп «обычного» человека в благополучном состоянии можно было бы изобразить так:
Прошлое, настоящее и будущее в его картине мира связаны друг с другом, их границы, хотя и несколько размыты, но существуют. Прошлое для человека – это то время, про которое он обычно говорит: «Вот раньше я…». Настоящее – «А сейчас я…». Будущее – «А вот когда я…». То есть прошлое настоящее и будущее связывается с восприятием человеком своих изменений – психологических качеств, социального статуса и т.д., а не собственно с физическим временем. Или иначе: в прошлом была «одна жизнь», а в будущем будет «другая жизнь». Предстоящая поездка в отпуск, например, на самом деле находится в настоящем: «Я отдохну, наберусь впечатлений, и продолжу жить и работать». Но для человека предстоящий отпуск может быть и переходом к другой жизни. Например, он чувствует, что поездка, скажем, в Италию, те впечатления, которые он получит от встречи с подлинниками Микеланджело или пуля, настолько его затронут, что изменят его отношение к миру. И тогда этот отпуск становится «эпохальным», границей между прошлым и будущим – до Италии, и после Италии. Границы эти проницаемы, в настоящее берётся что-то из прошлого, в будущем обязательно будет что-то из настоящего (отношения с друзьями, близкие люди и жизнь с ними).
У человека, страдающего PTSD, хронотоп может искажаться по нескольким основаниям – нарушается проницаемость границ, теряется или чрезмерно «раздувается» одна из «зон», и т.д.
Наиболее частый тип нарушения хронотопа таков:
Между прошлым и настоящим граница становится непроницаемой (разрыв). «Я стал другим, и ничего от меня прошлого, того, кем я был до, не осталось». «Я помню всё, но это было как будто не со мной, а с другим человеком». Будущее отсутствует  – в том смысле, что нет никакого представления (ни на уровне мышления, ни на уровне образов, ни на уровне чувств) о том, что «у меня возможна иная жизнь», чем сейчас, что возможны другие ощущения от жизни, новые встречи, которые сделают меня и мою жизнь иной, и т.д. Точка разрыва между прошлым и настоящим – это само травматическое событие, травматический опыт. Он (что наиболее часто в картине этого типа нарушения хронотопа) воспринимается как совершенно отдельный, выпавший из времени: он и не в прошлом, но и не в настоящем.
Реже встречаются нарушения хронотопа, где и прошлое, и будущее, и сам травматический опыт практически полностью вытесняются, не присутствуют в сознании («Живу, как автомат»).
Несколько чаще встречается нарушенный хронотоп, где есть прошлое, отделенное практически непреодолимой границей, есть «предчувствие будущего», которое, как правило, желаемо («светлое будущее»), а настоящее практически отсутствует («Я сейчас не живу, меня как бы и нет! Все, что со мной сейчас происходит, не имеет значения, не затрагивает мои чувства», «Все обессмысливается и обесценивается»). Такой хронотоп характерен для клинической картины невротической депрессии.
Можно говорить и о хронотопе социума. Например, Советский Союз был обществом, в котором было прошлое, будущее, а настоящего не было. Идеологема была примерно такой: «Славное революционное прошлое» - «Светлое будущее», «Прекрасное далёко», настоящее – всего лишь переход к будущему, подготовка к нему, его строительство. Сейчас мы не живём, настоящая жизнь – в светлом будущем, в которое нужно верить, при этом нужно быть «достойным славного прошлого». Отсюда и обещания: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Сейчас часть общества живёт в ощущении отсутствия и прошлого и будущего, только в настоящем (задачи обустройства жизни, обогащения, карьеры  должны решаться «здесь и сейчас», они не могут быть отложены). У части общества есть прошлое, но отсутствует настоящее и будущее (ностальгия по СССР). Сейчас будущее и на уровне общественного, и индивидуального сознания практически отсутствует.
Для индивидуальной терапии PTSD анализ в категориях хронотопа оказался чрезвычайно важным. Оказывается, если человеку, хронотоп которого нарушен по первому типу (прошлое – не моё, будущего нет, настоящее неопределённо и бесконечно), тем или иным способом помочь восстановить связь с прошлым, то у него автоматически появляется и будущее. То есть, восстанавливается «нормальный» хронотоп. В некоторых случаях это ведёт также к уменьшению, а иногда и к снятию клинической симптоматики.
Пример из нашего опыта. Женщина, пережившая армянское землетрясение, находилась в одной из московских клиник. У неё была ампутирована чуть ниже колена одна нога. Были ярко выражены: эмоциональная нестабильность (переходы от ярости к слезам), нарушения сна, периодически возникали панические атаки (с непременным подключением кислорода и введением «сердечных» препаратов). Наблюдались постоянные боли в фантомной конечности, которая ощущалась к тому же в нарушенной схеме тела – ступня субъективно как бы была «приставлена» непосредственно к культе, а голень отсутствовала. Двух бесед с психологом, которые позиционировались не как терапевтическая сессия, а как «просто разговор» в перерыве его работы с другими, оказалось достаточно, чтобы наладился сон (с приятными сновидениями из прошлой жизни). Прекратились панические атаки, началось планирование будущего как новой жизни (с реалистической оценкой трудностей и проблем), появилось желание скорее выписаться и начать эту жизнь. Психолог незаметно помог восстановить прошлое в образах, в чувствах, расспрашивая женщину о её истории. О том, как она попала в Армению, кем была до этого, как вышла замуж за армянина, как адаптировалась к другой среде и роли в армянской семье, как складывались отношения с родителями мужа и т.д. Восстановилась и схема тела, уменьшились фантомные боли, хотя, разумеется, нет уверенности в том, что последнее явилось результатом только психологической интервенции.
Другими словами, восстановление целостности хронотопа включает компенсаторные и адаптационные механизмы человека.
Теперь о бесланской ситуации.
По нашим наблюдениям: и на уровне социума, и на индивидуальном уровне, бесланская трагедия сформировала травматический хронотоп первого типа, однако с некоторыми особенностями.
Прошлое отделено от настоящего травматической ситуацией. Устойчивое восприятие водораздела: деление жизни на «до событий» – «после событий», «до теракта» - «после теракта». Это присутствует в любом разговоре, на какую бы тему и с кем бы он ни заходил.
Однако фрагмент времени, когда заложники оставались в школе и сам день штурма, не отделилился от настоящего. «Это» продолжается. Продолжается в форме тревоги, в желании воздействовать на эту ситуацию, как-то изменить ход событий. (Вера в Грабового возможна только изнутри неоконченной, неизжитой ситуации. Такой ситуации, которая переживается так, будто бы на нее все еще можно повлиять, изменить). По-видимому, этой неизжитости способствуют и культурные акценты: тела не найдены, мёртвые не похоронены, не отомщены, виновные не наказаны. Среди людей обсуждается множество версий, что и как в действительности происходило там. Появляются новые рассказы о том, кто кому и как помогал (в том числе, о том, как террористы прикрывали детей от спецназа). События, находящиеся в физическом прошлом, оказываются изменчивыми и текучими, как настоящее. Само случившееся даже не получает устойчивого названия. Иногда его называют «события», иногда – «теракт», иногда – просто «это» («когда это происходило», «когда это случилось»). Феномен, который можно пояснить известным наблюдением: трудно дать «изнутри» определение эпохи или периода в жизни страны, когда в ней живёшь. Мы расцениваем этот феномен как один из маркёров присутствия событий в зоне «настоящего».
Будущее практически отсутствует. А если и появляется, то в большинстве случаев связывается с перемещением в пространстве (физическом и социальном): только уехав, можно надеяться на иную жизнь. Такие идеи всё больше овладевают умами и чувствами людей.
Посмотрим теперь на этот хронотоп с точки зрения социальной проекции, с точки зрения социальных ролей.
Что в прошлом? Иерархическая система весьма жёстко «прописанных» социальных ролей и ролевых ожиданий. На вершине – «старший» и «мужчина». Это – власть и ответственность, как за материальное благополучие семьи, так и за ролевой порядок. Старший мужчина имеет больше власти, чем младший мужчина. Мужчина, даже если он младше, имеет власть над женщиной (младший брат имеет полное право попенять старшей сестре за несоответствия её поведения роли девушки, женщины, и вместе с тем он ответственен за это соответствие – должен подсказать, как правильно, и проконтролировать). У женщин в ролевом «раскладе» также важно измерение «старшая – младшая», а также «девушка – замужняя женщина». Замужняя женщина уже приобретает право голоса, совета. Жена может советовать мужу, мать – сыну. Но решения, касающиеся жизни семьи и её членов – за мужчинами. Ответственность при этом возлагается именно на них.
Эти роли пересекаются с иерархией власти. Когда совпадают – всё в порядке. Так, лучше бы формальную государственную власть осуществляли зрелые мужи, а не молодые «мальчишки», и тем более – не женщины. Мужчина при этом должен уважать власть, но и власть должна опираться именно на мужчин. Если совпадения нет, то противоречия приходится разрешать, сопоставляя «веса» ролей в традиционно семейной («клановой») и социальной ролевых системах.
Так, учителя-женщины, даже если они младше отца ученика, имеют право на роль советниц, к которым нужно прислушиваться. Более высокая в социальной (государственно властной) иерархии женщина – директор школы, уже имеет право настаивать на том, чтобы отец последовал рекомендациям педагога. Но эти столкновения если и происходят, то, скорее, в крайних случаях. Обычно с учительницей разговаривает мать, донося информацию до мужа-отца для принятия решения, или принимая решения относительно ребёнка на «своём уровне», если вопрос не затрагивает интересов (имиджа, благополучия) семьи в целом. Выращивание и воспитание детей - прерогатива матери: мальчиков – до определённого возраста, после чего более активно включается отец, а девочек – до замужества, если не возникнет внештатных ситуаций. Соответственно чувствуют себя дети. Нужно «слушаться» взрослых вообще, но при всех прочих равных условиях – того, кто старше и мужчину.
Что произошло во время теракта (время захвата и удерживания заложников в школе)? Слом ролевой структуры. Как внутри школы, так и вовне.
Внутри были матери, дети, учителя-женщины. Дети были и совсем маленькие (здесь пол не имеет значения), и подростки: юноши и девушки. Юноши потеряли свою роль «младшего мужчины» - они не могли защитить женщин-матерей и детей, особенно сестёр. Мужчинами внутри были только террористы. И они же – «властная структура». Девушки не могли сохранить поведение, требуемое ролью. Они не могли в той обстановке «прятать физиологию». Учительницы не могли оставаться учительницами: «воспитывать» невозможно, можно защищать, а это уже роль не учительницы, а матери. Учитель к тому же в своей роли обязан быть бесполым, а в этой ситуации также невозможно спрятать пол. Дети уже не могли оставаться в роли только детей. Они видели и слышали то, что детям не положено видеть, слышать, знать. Из женщин только матери сохранили свою роль. Они могли защищать (в определённых рамках, конечно), могли успокаивать маленьких, могли помогать юношам хоть немного продолжать себя чувствовать «младшими мужчинами».
Сам травматический опыт у людей внутри школы – экзистенциален. Страх, невозможность контролировать ситуацию, жизнь и смерть. Роли как опора идентичности не работают так, как им положено в обычной жизни. И тогда происходят «ролевые искажения» в сознании. Кто может защитить девушку? Мужчина, контролирующий ситуацию. Роль мужчины – только у террористов. Страх и поиск защиты: «он меня не убьёт, потому что я ему понравилась». «Он меня защитит, потому что я ему понравилась». При обострённости чувств и страхе смерти это ведёт к актуализации сексуальных импульсов (Танатос и Эрос «ходят рядом»). И у мальчиков (юношей) в ситуации «неспрятанной физиологии», страха, невозможности выполнить свою роль «маленького мужчины» повышаются как агрессивные тенденции, так и либидозные, и, конечно же, тенденции идентификации с агрессором (как с мужской ролью). Описанные тенденции как у мальчиков, так и у девочек наблюдались в картине их PTSD: повышение агрессивности и сексуальности, рассказы о том, как их спасали террористы (что в этих рассказах правда, что – фантазия, разделить практически невозможно), ни у кого из мальчиков не наблюдалась идентификация с федеральными военными.
Снаружи школы – тоже ролевой слом. С одной стороны, мужчины не могли ничего предпринять для защиты своих женщин и детей. Даже если выражали свою готовность, их не допускали (кольцо оцепления). По «старой ролевой схеме» они должны и защищать семью, и сотрудничать с властью. Теперь это невозможно, власть отказалась от сотрудничества, тем самым подорвав ролевой статус мужчин. Мало того. Когда начался штурм, и мужчины бросились вслед за спецназом, возникла странная ситуация: теперь женщин и детей нужно спасать не только и не столько от террористов (которыми занимались военные), а от самого штурма. То есть, в определённом смысле, от власти, с которой в тот же самый момент они вроде бы делали одно дело. И, одновременно, - «против власти идти нельзя» – ни по ситуации (можно навредить импульсивными действиями), ни по роли (мужчина и власть должны сотрудничать в защите людей).
Сама власть – местная – оказалась бессильна. Федералы же занимались в первую очередь уничтожением террористов, а не спасением заложников.
То есть, сам ход событий привёл к слому/смешению социально-ролевой структуры и ролевой структуры личности.
Что же теперь представляет из себя личность, переживающая травматический опыт, с ролевой точки зрения?
Здесь важно вспомнить следующее. Любой травматический опыт ведёт к ролевой редукции (уменьшению количества ролей, «выполняемых» личностью) и регрессии (к ролям, характерным для младшего возраста – возрастная регрессия, и/или к базисным ролям). Захват заложников (затрагивающий базисные витальные и личностные основы человека - потребность в безопасности, идентичность, контроль ситуации и т.д.) провоцирует редукцию и регрессию к ролям, описанным в знаменитом «треугольнике Карпмана»: агрессор – жертва – спаситель. Из этого треугольника практически невозможно выбраться. Если человек во взаимодействии с другими людьми «попал» в этот ролевой треугольник, то он в разных фазах этого взаимодействия будет, как правило, «примеривать» на себя и на другого все эти роли, и, соответственно, «приписывать» другим комплиментарные.
Так, в классической психологической «игре» «Алкоголик», описанной Э. Берном, жена, помогающая выбраться из болезни, попеременно становится то «спасителем» (понимает и помогает, терпит и прощает), то «агрессором» (угрозы развода, лишение утренней дозы), то «жертвой» (кладет на алтарь спасения мужа своё благополучие, подвергается избиениям разгневанного супруга). Соответствующие роли в соответствующее время играют и муж: жертва  болезни, или человек, непонятый друзьями и женой, спаситель семьи – когда, например, он пытается совершить алкогольный суицид, агрессор - когда крушит всё и всех подряд. В этом же ролевом процессе участвуют и лечащий врач, и друзья, подключившиеся к терапии. В ситуациях захвата и освобождения заложников смена ролей внутри треугольника описывает, например, такие явления как «стокгольмский синдром» - идентификацию с агрессором, приписывание ему роли жертвы, а освобождающим – роль агрессора.
Именно это и произошло с участниками событий. Теперь сломанная, искажённая структура социальных ролей начинает взаимодействовать с базисными ролями треугольника Карпмана. Остро переживаемая роль жертвы требует в этой ситуации комплиментарных ролей – агрессора и спасителя. Они обязательно должны быть найдены. И таковыми оказываются на разных фазах взаимодействия разные его участники. Федералы и федеральные власти – и спасители (на них вся надежда до штурма, на них надеются, что они «приструнят» местные власти – вспомним известный эпизод поездки женщин к Путину), и агрессоры. От них исходила реальная угроза жизни при штурме, они обвиняются в том, что начали штурм, не исчерпав других возможностей, снижающих риски, они не делают всё возможное, чтобы найти и наказать виновных, причиняя боль и страдания родным погибших, они ловят и судят Грабового, который в это время – спаситель и жертва одновременно. Представители властей также, и жертвы: по их словам, их «несправедливо обвиняют», тогда как они «делают всё, чтобы…», они «жертвовали своими жизнями»…
Женщины, матери – и жертвы (и террористов, и властей), и агрессоры (по отношению к власти, в чём их постоянно обвиняют; по отношению к бывшему директору школы, которая во взаимодействии с матерями оказывается жертвой), и спасители (те, кто были «там» и по мере сил защищали детей, а сейчас – борются за справедливость). Мужчины – жертвы власти (не давшей им возможности защитить женщин и детей), агрессоры (по отношению к учителям; частично к власти – некоторые мужчины участвовали в захвате резиденции Президента; к своим жёнам и матерям своих детей – потому что те молчат, не выступают - в массе - против агрессора-власти; к психологам – об этом ниже). И только роль спасителей им выполнять трудно. При таком положении вещей должна накапливаться энергия агрессии в мужской части социума.
Дело не в том, кто (какая группа людей) действительно является в данной ситуации жертвой, какая – агрессором, а какая – спасителем. Дело в том, что актуализированные травматическими событиями взаимодействия, эмоциональные реакции, самовосприятие людей обусловливают теперь невозможность интерпретации этими людьми любого опыта вне рамок этой ролевой «сетки».
Этот вывод, с нашей точки зрения, чрезвычайно важен для организации психологической помощи, поскольку действия любого «помогающего» с неизбежностью будут интерпретироваться в этих рамках. Вначале он будет воспринят в роли «спасителя» (а это может усугубляться тем, что именно такую роль нередко берут на себя сами «помогающие»). Если не принимать во внимание вышесказанное, он с неизбежностью через некоторое время превратится в «агрессора». Хотя бы потому, например, что в какой-то момент обязательно возникнет ситуация, что он «недопомог». От «спасителя» ждут избавления, спасения, даже «чудесного спасения», а не слов «давайте вместе работать над вашей проблемой».
Собственно, именно такое часто и происходит. В самом начале, практически сразу после теракта, психологи начали работать с пострадавшими. К ним шли за спасением. Как к любому, кто вызывался помогать. Вне рамок традиционной ролевой системы. И отцы, и матери слушали (и слушались) молоденьких девушек-психологов. Сломанная ролевая структура позволяла это делать. И результаты были налицо. Тем более что работа со стрессом «по горячим следам» даёт очень ощутимые результаты. Тем более что психологи работали во многом «на эмоциях» и с самого начала стали использовать не рациональные методы, а «беспредметку» (см. статью «Осмысление неназванного»).
По мере удаления в физическом времени травматических событий постепенно начинает вновь «работать» – но уже в искажённом, в полуразрушенном и «подмятом» ролями «треугольника Карпмана» виде  – социальная ролевая структура. И это не даёт ни вернуться к старой системе, ни двинуться вперёд.
Отец уже не может пойти к девушке-психологу с проблемой собственного ребёнка (не говоря уже о своих проблемах), поскольку она женщина, и она младше. И так «урезанная» мужская и отцовская роль, в таком случае, была бы совсем разрушена. Если психолог настаивает на своих рекомендациях, то он становится агрессором и по отношению к отцу, и даже к ребёнку. Отец может либо стать агрессором по отношению к психологу и к ребёнку («Ваши методы…», «Ребёнок должен слушать родителей…»), либо отказаться от помощи психолога (явно или неявно устранившись от сотрудничества с ним, что часто и происходит). Но вместе с тем, психолога слушать надо, поскольку именно они, психологи и врачи, реально занимаются помощью ребёнку. Поэтому мужчины серьёзно воспринимают слова и рекомендации психологов, идущие из средств массовой информации, при этом часто избегают непосредственных контактов с молодыми психологами, особенно, девушками.
Отец может пойти к учителю, но учительская роль тоже «пострадала». Для отца вообще учитель стал амбивалентной фигурой. Учительница, которая была «там», наделяется ролью женщины-жертвы, которую он не смог защитить. Жертва же, по правилам такой структуры ролей. вряд ли сможет помочь другой жертве (ребёнку). А учительница, которая займёт более жёсткую позицию по отношению к его пострадавшему ребёнку (например, в случае плохого поведения, что нередко является реальным следствием психологической травмы), будет восприниматься как агрессор, от которого нужно ребёнка защищать. Вместе с тем, учитель остаётся представителем «властной» ролевой иерархии, с которой тоже теперь отношения у мужчин непростые. Здесь такая же амбивалентность: с одной стороны власть нужно считать партнёром и «спасителем», с другой – власть воспринимается и как опасность семье, и как нечто, лишившее самих мужчин их роли и статуса в социуме, то есть, как агрессор.
Близкое восприятие событий и у матерей. Ребёнка в той или иной проблемной ситуации нужно защитить, но учитель – либо и сам жертва, либо агрессор (школа как институт не способна защитить ребёнка, а учителя ещё что-то хотят от их пострадавших детей). Больших трудов стоило педагогическому коллективу школы провести набор детей в первый класс: учителя перед сентябрём ходили по домам во главе с новым директором и разговаривали с мамами практически каждого первоклассника. С психологами у матерей также не всегда складываются отношения сотрудничества в силу влияния «игры ролей» треугольника Карпмана.
Учителям самим чрезвычайно трудно. Особенно тем, кто «был в теракте». Им трудно быть носителями норм и правил, требовательными – особенно в отношении тех детей, с которыми они были в спортзале.
Дети, бывшие «там», могут «не слушаться» учителей, поскольку те теперь для них во многом «такие же, как они», - жертвы, вместе с ними пережившие страх и унижение. Да ещё и - женщины, о которых они теперь знают то, что по роли им «знать не положено». И уж тем более учитель не может быть для детей спасителем. Ребёнок с «плохим поведением» теперь может стать агрессором по отношению к учителю, пережившему травматический опыт («жертве»), но и учитель может стать агрессором по отношению к ребёнку, если начнёт «слишком настойчиво воспитывать».
Ни одна прежняя роль не работает так, как это было раньше, все они окрашены базисными ролями: «жертва», «спаситель», «агрессор». А это, ко всему прочему, означает, что весь социум не может вернуться в прежнее ролевое состояние (то есть восстановить в настоящем прошлое, «сделать вид», что всё вернулось на круги своя, уже невозможно). Это означает, что в настоящем продолжается травматическое событие (постоянно воспроизводится ролевая ситуация, возникшая во время теракта). Это означает, что будущее в хронотопе сейчас создать невозможно (опереться на старые роли уже нельзя, все старые роли окрашиваются ролевой структурой «треугольника Карпмана»).
Если воспроизводится ролевая структура травматического опыта, то она провоцирует и проявление клинической картины PTSD. Развивается агрессия у мальчиков-подростков (чтобы восстановить мужскую часть идентичности «нужно» быть агрессивным, как мужчины-террористы, например), повышенная сексуальность у девочек («нужно», чтобы агрессор-мужчина тебя выделил и не убил, а лучше – спас), навязчивые мысли и образы у всех (поскольку мы всё ещё там - деление мира на спасителей, агрессоров и жертв это подтверждает), и т.д.
Чтобы в сознании социума и в сознании конкретных людей восстановился нормальный хронотоп, чтобы в картине мира появилось не только будущее, но и полноценное настоящее, нужно выйти из ролевого треугольника, нужно, чтобы мир перестал делиться на «жертв», «агрессоров» и «спасителей». Остановка воспроизводства травматического опыта сама по себе терапевтична, и она также является условием организации полноценной и эффективной помощи пострадавшим. Иначе психотерапевтическим усилиям и результатам психотерапии будут противостоять социальные механизмы, значительно снижающие эффект психологической помощи, а также препятствующие обращению за помощью нуждающихся в ней.
С нашей точки зрения, для этого в рамках организации помощи пострадавшим необходима осознанная социотехническая работа. В чём она может состоять? Выскажем некоторые соображения на примере психологической помощи детям.
Во-первых, необходимы не просто контакты, а реальные альянсы таких общественных институтов как школа, службы психологической помощи (центры реабилитации, например) и медицины. Они должны распределить между собой функции помощи и координированно направлять нуждающихся по разным вопросам друг к другу. Психолог может направить родителя за педагогическим советом или за информацией о поведении ученика в школе к учителю, помочь родителю осознать, почему у ребёнка и у родителя складываются определенные отношения с учителем, как эмоциональная травма связана с поведением и успеваемостью ребёнка в школе. Учитель может направить ученика с эмоциональными проблемами к психологу, объяснив родителю, почему именно психолог, а не учитель поможет в такой ситуации. Психолог может направить ребёнка к врачу, а врач – к психологу, и т.д. В этом случае «размывается» роль «спасителя» у каждого института в отдельности, скорее возникают роли «специалистов». А это уже совершенно другая ситуация.
Во-вторых, необходима специальная психологическая работа с учителями. Именно для того, чтобы в конкретных взаимодействиях с ребёнком и родителями «не западать» ни в роль «жертвы», ни в роль «агрессора». То есть: помочь выполнять им свою работу – быть трансляторами социокультурных норм и правил, трансляторами знаний и умений («разумное, доброе, вечное») – профессионально. Психологическая же помощь учителям как пострадавшим в теракте должна быть отделена от этой работы, и её должны вести другие психологи.
В-третьих, необходимо интенсивно использовать масс-медиа. И здесь первую скрипку, на наш взгляд, должны играть психологи. Содержание, которое не воспринимается сейчас (особенно отцами) в личном взаимодействии («зашумлено» ролями треугольника Карпмана, на которые спроецированы традиционные социальные роли), будет восприниматься при подаче с «уровня выше» и от лица специалистов, чей профессиональный институт в сознании людей жёстко не связывается с властью, к которой у них амбивалентное отношение.
В-четвёртых, «помогающие специалисты», как это ни парадоксально, могут получить союзников в лице мужчин, помогая им восстановить свои ролевые позиции. К старым ролевым отношениям возврата нет, но восстановление ролевой самооценки мужчин возможно, если они увидят иные, чем это было в прежнем ролевом варианте, возможности выполнять функции главы семьи и представлять её интересы в социуме,. Эту работу – восстановление статуса мужчины на иных ролевых основаниях – могут сделать только учителя и психологи совместно. А «восстановленные в правах» мужчины могут поднять авторитет и психологов (в том числе молодых женщин), и учителей – всего «института помощи» - на высокую социальную ступеньку.
Наверное, возможны и другие направления работы. Если она будет сделана, то появятся новые социальные роли и позиции у всех участников этого процесса. Вне «треугольника Карпмана». Появится осознание того, что прошлое (до теракта) – наше прошлое, но оно другое, отличное от настоящего. А это будет означать, что в социуме, наконец, наступит настоящее «настоящее» - реальное «после теракта», когда события не будут переживаться вновь и вновь, а нужно будет уже «преодолевать последствия». Восстановив связь с прошлым, приобретя настоящее, можно будет уже думать о будущем.

там очень интересно еще о стокгольмском синдроме.