Громят торбаны, свищет  соловей  стальным  винтом,  засекают  шомполами
насмерть людей, едет, едет черношлычная конница на горячих лошадях.
   Вещий сон гремит, катится  к  постели  Алексея  Турбина.  Спит  Турбин,
бледный, с намокшей в тепле прядью волос, и розовая лампа горит. Спит весь
дом. Из книжной храп Карася, из Николкиной  свист  Шервинского...  Муть...
ночь... Валяется на полу у постели  Алексея  недочитанный  Достоевский,  и
глумятся "Бесы" отчаянными словами... Тихо спит Елена.
   - Ну, так вот что я вам скажу: не было. Не было! Не было  этого  Симона
вовсе на свете. Ни турка, ни гитары под кованым  фонарем  на  Бронной,  ни
земского союза... ни черта. Просто миф, порожденный на  Украине  в  тумане
страшного восемнадцатого года.
   ...И было другое - лютая ненависть.  Было  четыреста  тысяч  немцев,  а
вокруг них  четырежды  сорок  раз  четыреста  тысяч  мужиков  с  сердцами,
горящими неутоленной злобой. О, много, много скопилось в этих  сердцах.  И
удары лейтенантских  стеков  по  лицам,  и  шрапнельный  беглый  огонь  по
непокорным деревням, спины, исполосованные шомполами гетманских  сердюков,
и расписки на клочках бумаги почерком  майоров  и  лейтенантов  германской
армии:
   "Выдать русской свинье за купленную у нее свинью 25 марок".
   Добродушный, презрительный хохоток  над  теми,  кто  приезжал  с  такой
распискою в штаб германцев в Город.
   И реквизированные лошади, и отобранный  хлеб,  и  помещики  с  толстыми
лицами, вернувшиеся в свои поместья при гетмане,  -  дрожь  ненависти  при
слове "офицерня".
   Вот что было-с.
Да еще слухи о земельной реформе, которую  намеревался  произвести  пан
гетман.
   Увы, увы! Только  в  ноябре  восемнадцатого  года,  когда  под  Городом
загудели пушки, догадались умные люди, а  в  том  числе  и  Василиса,  что
ненавидели мужики этого самого  пана  гетмана,  как  бешеную  собаку  -  и
мужицкие мыслишки о том, что никакой этой  панской  сволочной  реформы  не
нужно, а нужна та вечная, чаемая мужицкая реформа:
   - Вся земля мужикам.
   - Каждому по сто десятин.
   - Чтобы никаких помещиков и духу не было.
   - И чтобы на каждые эти сто десятин верная гербовая бумага с печатью  -
во владение вечное, наследственное, от деда к отцу,  от  отца  к  сыну,  к
внуку и так далее.
   - Чтобы никакая шпана из  Города  не  приезжала  требовать  хлеб.  Хлеб
мужицкий, никому его не дадим, что сами не съедим, закопаем в землю.
   - Чтобы из Города привозили керосин.
   - Ну-с, такой реформы обожаемый гетман произвести не мог. Да и  никакой
черт ее не произведет.
   Были тоскливые слухи, что справиться с гетманской и  немецкой  напастью
могут только большевики, но у большевиков своя напасть:
   - Жиды и комиссары.
   - Вот головушка горькая у украинских мужиков!
   Ниоткуда нет спасения!!
   Были десятки тысяч людей, вернувшихся с войны и умеющих стрелять...
   - А выучили сами же офицеры по приказанию начальства!
   Сотни тысяч винтовок, закопанных в землю, упрятанных в клунях и коморах
и не сданных, несмотря на скорые на  руку  военно-полевые  немецкие  суды,
порки шомполами и стрельбу шрапнелями, миллионы патронов в той же земле  и
трехдюймовые орудия в каждой пятой деревне и пулеметы в каждой второй,  во
всяком городишке склады снарядов, цейхгаузы с шинелями и папахами.
   И  в  этих  же  городишках  народные  учителя,  фельдшера,  однодворцы,
украинские семинаристы, волею судеб ставшие прапорщиками, здоровенные сыны
пчеловодов, штабс-капитаны  с  украинскими  фамилиями...  все  говорят  на
украинском языке, все любят Украину волшебную,  воображаемую,  без  панов,
без офицеров-москалей, - и тысячи бывших пленных украинцев, вернувшихся из
Галиции.
   Это в довесочек к десяткам тысяч мужичков?.. О-го-го!
   Вот это было. А узник... гитара...