Политический цинизм, низость это не расчет на «глупость» большинства, которое из-за своего невежества все стерпит, это такая ориентация на снижение образа человека, которая предполагает принятие подобного рода действий, поскольку они поддержаны силой государства. Почему же именно этот ход представляется тем, кто озабочен легитимацией власти, наиболее адекватным? Потому что репрессивной власти, чтобы удержать контроль, нужно утверждать еще более низкий, чем собственный, стандарт или меру человека и его ресурсов, рамок и уровень его аспираций, возможностей и проч. Условием ее самосохранения может быть только воспроизводство условий для негативной консолидации: нейтрализуя собственно гражданскую солидарность (по позитивным интересам, особенно — повышающим уровень самооценок в связи с достижениями или представлениями о других, о чести, достоинстве и т.п., как это было принято в случае с И.Рыбкиным). Привычный цинизм политической риторики в отношении оппонентов, значимых других (Запада, «олигархов» и т.п.) это выбор не просто самой грубой модели объяснения действия, но и последовательное вытеснение ценностных компонентов из сферы возможностей полдитического действия как такового («политика — грязное дело» , как в этом убеждено подавляющее большинство населения), упрощение, огрубление ценностных мотиваций поведения других (другого). В этом смысле условием нейтрализации слабых легитимных представлений, безусловно существующих у населения в виде ожиданий, надежд на законную власть, является диффамация источников общего права и представление об силе как достаточного основания для к «законного» принуждению. Произвол как источник права это, по существу, механизм очень архаический, а значит — примитивный. Но этот квази-традиционализм оказывает чрезвычайно угнетающее или стерилизующее воздействие на возможности генерализации правовых норм, формирования универсалистских институтов. Произвол (цинизм) подавляет саму возможность общих (или авторитетных) источников права, утверждая лишь силу частных (партикуляристских, то есть значимых лишь применительно к ситуации и обстоятельствам действия), групповых, а потому не рационализируемых, аморфных нормативных представлений.

Дело не в самих выборах, а в отсутствии ясного понимания связи конституции общества, политического устройства страны и выборов с реальными потребностями и интересами граждан, что выборы сами по себе, а люди сами по себе. Поэтому и характеристики основного закона России в глазах общества выглядят скорее негативно.

Другим словами, выборы (демократия) не представляются массе населения источником легитимности. Выборы не являются санкцией на легитимность, ибо они, по мнению значительной части опрошенных, продукт сговора, политических махинаций, а может быть и вообще не образуют собой источника права для массового сознания. Можно предполагать, что общество довольно трезво расценивает эти процедуры не в качестве особого политического механизма прихода к власти конкурирующих между собой лидеров, представляющих свои программы[16], а в качестве «одобрения» той или иной клановой группировки номенклатуры, процедуры, которую М.Вебер называл «аккламацией»[17]. Семантика этих социально-политических ритуалов совершенно другая — показная солидарность с власть имущими, социальное послушание, стремление «быть как все» и т.п.

Но если в результате выборов не возникает обратной связи между избирателями той или иной партии и депутатами парламента, нет принципа взаимной ответственности участников этой процедуры, населения и властей, а соответственно нет правил, определяющих смену власти, то как может быть легитимным возникающий социальный порядок? В строгом здесь собственно нельзя говорить даже об октроированном извне праве или оправдании социального порядка теми правилами и законами, которые действительны лишь в мнении самих депутатов, которые разделяли бы в этом случае убеждения в силу закона, «внешних» по отношению к массе населения России, но для этого надо бы мыслить и экстраординарные источники права, коих, естественно, нет.

Принцип безответственности (а ответственность — важнейший принцип для политической культуры парламентаризма) заложен в самой конституции России, а потому такое положение дел никак не может быть признано случайным.[18] Это означает, что политика находится во власти временщиков, лишена какого бы то ни было характера долгосрочной программы, она полностью подчинена интересам отраслевых, клановых или ведомственных лоббистов и групп влияния и уже во всяком случае никак не связана с тем, что представляется самым важным и значимым для населения, с его реальными интересами — обеспечением доброкачественного жилья, здравоохранения, образования, повышением уровня жизни. И общество трудно убедить в обратном. Оно готово по давней советской привычке повторять привычные слова о долге каждого и т.п., но одновременно не верит в разумность и практический смысл этих слов

Заключение. В российском обществе сегодня можно говорить о нескольких источниках или основаниях «легитимности»:

1. Инерция безропотного подчинения тоталитарной и репрессивной власти (вне зависимости от того, как она себя именует — суд, директор, милиционер или президент) — это власть в силу привычки терпеть и отсутствия каких-либо ресурсов сопротивления, ропота, инакомыслия и т.п.

2. Новые источники законности и авторитета, связанные с идущими переменами и ценностными, идеальными представлениями о правовом обществе, правах человека и изменениях в эту сторону. С этой точки зрения — действия властей слишком часто воспринимаются как произвол, корыстный эгоизм диктаторов, а различные отсылка к букве закона — не убеждает, поскольку сам закон здесь выглядит лишь закрепленным в статьях кодекса произволом, консервацией старой системы, которую нужно и в ряде случаев — можно обойти.

3. Легалистская — точка зрения полного принятия буквы закона — крайняя редкость, поскольку сами по себе российские законы настолько противоречивы, непродуманны и несовершенны, что при желании их можно использовать для защиты и обоснования самых разных позиций и действий. Поэтому хотя решающее слово часто остается за теми, у кого сила, кто обладает монополией на толкование закона, общественное мнение это далеко не всегда не убеждает, скорее, утверждается старая истина, что в России невозможно найти защиту от произвола государства (а это мнение разделяет более половины населения, если судить по нашим опросам). С признанием правовой обоснованности это ничего общего не имеет.

Случая Ходорковского именно таков. Совершенно очевидная избирательность применения закона подрывает авторитет и власти, повязанной этой, равно как и подобных ей историей, так и формального права, идею правового государства в России, а значит — суда, прокуратуры, милиции. Трудно сильнее убедить граждан в том, что при всех изменениях, произошедших в постсоветской России, произвол не остается «ultima ratio» государственной власти. Собственно в общественном мнении именно это обстоятельство объясняет ценности власти как таковой для тех, кто рвется всеми силами к обладанию ею — в депутаты, в министры, в президенты.