Российские исторические мифы  wwwukrainews.ru/

Автор: Петр Левицкий

Август 16, 2008

Историк Омельян Прицак, почетный доктор Гарварда, Оксфорда, Болоньи и Сорбонны, осуществил реконструкцию средневековой геополитики на Руси, и картина давних политинтриг вышла не менее сочной и шокирующей, чем, скажем, в современных конспирологических исследованиях наподобие «Большой шахматницы» Збигнева Бжезинского.

Интрига №1
Что нам рассказывали в школе о «Слове о полку Игеревом»? Мол, это поучительное произведение, которое осуждает непослушание новгород-сиверского князя, который без согласия киевского центра пошел в 1185 году на половцев и был вдребезги разбит.
Профессор О. Прицак, проанализировав события нескольких предыдущих и следующих столетий, приходит к выводу, что «целью похода Игоря Святославича была Тмуторокань». Вооруженное столкновение с половцами не планировалось, и русичи попали в банальную засаду.
Но при чем тут Тмуторокань, которая размещалась через пролив напротив Корчева (нынешняя Керчь)? Где тот Чернигов (в состав которого на правах княжества удела входил Игорев Новгород-Сиверский) – а где Азовское побережье?
Здесь и нужен исторический экскурс. Источники в первый раз вспоминают Тмуторокань под 579-м годом как один из центров Тюркского каганата. Дальше слово О. Прицаку: «Давних тюрков заменили в VІІ ст. родственные с ними хозары. В году 965 князь Руси Святослав завоевал Хозарское государство, а с ним и Тмуторокань. Владимир Великий выделил Тмутороканьское княжество для своего сына Мстислава Младшего.
В 1024 г. началась война между Мстиславом и его братом, который владел престолом в Киеве. В этой борьбе победил Мстислав, и в договоре в Листвени (1025) дошло к примирению, на основе которого Русский каганат был разделен на две части, границею между ними был Днепр: Западный каганат с центром в Киеве и Восточный каганат с центром в Тмуторокани. Но уже в 1036 г. умер Мстислав, а перед тем его единственный сын Евстафий (1033), и в этот способ закончил существование Тмутороканский каганат. Ярослав Мудрый разделил свое ядро – Русскую землю – на три уделы: Киев, Чернигов и Переяслав. Чернигов теперь перебрал функции Тмуторокани и вместо Тмуторокани стал центром удела».
Следовательно, Тмуторокань была для черниговской династии своеобразной «заморской территорией» и, как увидим дальше, серьезным козырем в диалоге с Киевом. В те седые времена понятия «нации» в ее модерном смысле не существовало. И, невзирая на утверждение школьных учебников, главным врагом киевских князей были князья черниговские, а не половцы, что их использовали в качестве союзников и в Киеве, и в Чернигове. Следовательно, когда воспетый ученической историографией Владимир Мономах отобрал себе Чернигов, тамтешний князь Олег Святославич (дед Игоря из «Слова») убежал именно к Тмуторокани.
И здесь на кону появляется еще один геополитический игрок, Византия, которая на то время активно импортировала из Тмуторокани стратегическое сырье – нефть. А нефть была основой «живого огня» – тогдашнего передового «оружия массового уничтожения», тайну технологии которой византийские стратеги тщательным образом оберегали (да таким тщательным образом, что рецептура до сих пор не возобновлена). Таким образом, пишет О. Прицак, «эту ситуацию можно сравнить с Ближним Востоком».
Император Византии действовал вполне в духе авантюрного романа: послал к Олегу «молодую византийскую аристократку Феофану Музалон, чтоб она завладела сердцем Олега. Они обручились, и император сделал их обоих архонтами (губернаторами) с тем, чтобы Олег имел титул «архонта Тмуторокани», а Феофана стала архонтесой города Россия, удаленного от Тмуторокани на 27 миль».
Таким образом, Византия превратила Тмуторокань в такую себе тогдашнюю «автономную» Южную Осетию в составе Черниговского княжества. Это, кстати, было выгодно Киеву и объясняет, почему Игорь не спрашивал согласия федеральной столицы на свой поход. «Алексей I Комнен заставил Олега Святославича передать Византии Тмутороканску нефть… но внук его, Игорь Святославич, думал об этом по другому, как утверждает «Слово», и решил отобрать утерянную дедом и отцом Тмуторокань». Такая была интрига Игоревого похода.
Интрига №2
Своя интрига – у «Слова». Негативное упоминание о «самовольном» Игоревом походе, которое отображало позицию киевского великокняжеского двора, попало во все тогдашние летописи. Но Игорь по возвращении из половецкого плена скорректировал следующую перепись событий, что их осуществляли в Черниговских монастырях, на свою пользу (эта отличная версия, которая совпадает с тональностью «Слова», известна за Ипатиевским списком). Игорь же, как считает О. Прицак, и заказал отдельное поэтическое произведение, чтобы таким образом повлиять на более широкую читательскую аудиторию.
При самом конце ХІІ века на Руси освободился княжеский стол в Галиче и среди претендентов очутился сын героя «Слова» Владимир Игоревич. Он также принимал участие в несчастливом отцовом походе, но не упомянутый в поэме из-за того, что в плену нашел себе среди половецких княжичей жену, а следовательно, не вписывался в схему плачей за пленниками. Автор «Слова» в изобретательный способ вводит имя Владимира к тексту (за деталями отсылаю к книжке О. Прицака) и поэма «едет» на Галичину выполнять PR-функции для «своего» кандидата. Другой кандидат на Галич, волынский князь Роман Мстиславич, «понял «Слово» как произведение пропаганды на прославление Владимира Игоревича и посадил в тюрьму автора «Слова».
Следовательно, «Слово» в исследовании О. Прицака выглядит как такое себе средневековое информационное оружие. И написал его, по мнению историка, самый ловкий тогдашний политтехнолог Володислав Кормильчич, галицкий боярин, который долгое время выполнял пикантную дипломатическую миссию при Черниговском дворе, который находился в семейных отношениях с двором Галицким. Кормильчич недолго побыл в заключении за «Слово», а когда вышел – «благодаря энергии, ловкости и политическому таланту Володиславу удалось посадить Игоревича в Галиче».
Но княжил его фаворит недолго: другие Игоревичи, Владимира братья, при поддержке местных бояр-олигархов сбросили новоизбранного князя. И тогда Кормильчич сделал фатальную политическую ошибку: «Он, княжеский боярин, отважился на неслыханный шаг в истории княжеской Руси: достиг по княжескую власть и провозгласил себя самого князем Галича». И в то же время допустил второй ментально неприемлемый шаг – «он решил отомстить на неверных Игоревичей. Месть его была страшна, в стиле Володислава, – неслыханная в истории времени княжеской Руси. Володислав с венграми взяли в плен Игоревичев… и после того, как венграм достались большие дары, Игоревичи были переданы галичанам на повешение».
Ни одного сторонника после таких дел в Кормильчича не осталось. Он опять арестован и вместе с семьей заслан в глухую провинцию, где и умер. В то же время из обращения изъяты все экземпляры поэмы – «становится ясным, почему его произведение «Слово» тоже попало под анафему и было уничтожено, так что до нас дошла одна более поздняя копия, которая случайно была сохранена в какой-то провинциальной монастырской библиотеке».
Кстати, об анафеме книжке: ее инициировал Царгородский патриарх, поскольку «это было очень опасно для Византии, потому что эта агитация взрывала ее доступ к Тмутороканской нефти».
Интрига №3
Омельян Прицак начал исследовать «Слово о полку Игоревом» еще перед Второй мировой войной. Но превратил ряд отдельных студий в законченное аналитическое произведение лишь теперь, когда его коллега из Гарварда профессор Едвард Кинан выпустил книжку (2003), где пытается довести, что «Слово» является фальсификатом начала XIX века. О. Прицак называет это «приключенческим романом, который не имеет ни одной базы в источниках, а является продуктом его высокоразвитой фантазии… Все действующие лица исторические, но их действия – это почти исключительно собственная фантазия автора».
На украинский эта монография не переведена, но дважды переиздавалась книжка Едварда Кинана «Российские исторические мифы» (К.: Критика, 2001; 2003), где опубликованы статьи, которые легли в основу более позднего трактата. Следовательно, читатель может самостоятельно оценить весомость аргументов с обеих сторон. Как по мне, фактографическая и языковедческая эрудиция О. Прицака настолько преобладает, что не оставляет Кинанове шансов «по-своему» истолковать «темные места» поэмы.
Но Кинан – не невежда (и Прицак всегда вспоминает его пусть и резко, но вполне корректно). Такой уже его стиль – провокативный. В началах нескольких статей Е. Кинан предостерегается: «Я не настолько сумашедший, чтобы не понимать всей неоднозначности этих утверждений и не намереваюсь крепко за них держаться… Мой труд от самого начала имел целью скорее стимулировать и провоцировать, чем убеждать».
Однако есть в Е. Кинана одна фраза, которая указывает на до сих пор не исследованную интригу вокруг «Слова». По тому, как в Украине появилось несколько негативных рецензий на его монографию, он записал: «На такую реакцию я не надеялся, потому что ожидал, что большинство украинских специалистов должно было бы радоваться возможности отмежеваться от текста, в такой мере присвоенного российской наукой». Похоже, все как раз наоборот: именно российские исследователи наконец поняли, что присвоить «Слово» на правах «российской» достопримечательности не удастся. Так, может, объявить ее мистификацией – пусть хохлы радуются фальсификатом? Не попал ли Едвард Кинан на крючок такой геокультурной инспирации?