Никто так не умел «подложить свинью» своему собрату-писателю, как Лев Николаевич Толстой.

Бывало, выйдет очередной номер «Современника», авторы соберутся в ресторане, пьют шампанское, неспешно беседуют, поздравляют друг друга.

- Иван Сергеевич, ваши «Записки охотника» неподражаемы. Так просто и проникновенно никто ещё не говорил с нашим читателем.

- Аполлон Николаевич, верите, нет, но я плакал, читая «в янтарном зареве пылающих небес». Так сердце защемило, дорогой вы мой.

- Дмитрий Васильевич! Читал! Читал и страдал с Вашими героями.

            Вдруг, в дверях шум, топот, крики. Появляется Лев Николаевич.  Без шапки, шуба соболья распахнута, кружева на рубахе вином залиты.

- Празднуете? – вкрадчиво спросит. – А, что-то не весело.

Стоит, покачивается, руками в косяки упирается. В глазах то ли ярость, то ли хмельное буйство.

- Сейчас к цыганам едем, оттуда к барышням. Затем на тройках ко мне в Ясную Поляну.

Всполошатся писатели, захлопочут, задвигают стульями.

- Господа, что он себе позволяет?

- Я, слава Богу, уже не мальчишка какой!

- И что же, что граф? Доколе это терпеть можно?

- Николай Алексеевич, право, оградите нас от него.

- Я вот сейчас встану и откажусь.

Один Некрасов, пожалуй, и сохранит спокойствие. Посетует на горячего собрата, извинится за него. Одного по плечу похлопает, другому намекнёт, что, мол, действительно, встряхнуться не помешает, третьего крутым нравом графа припугнёт. Пошумят, литераторы, понегодуют, да и смирятся.   Двинутся за шубами, глядь, а Толстой-то в кресле уснул! Начнут тормошить, а тот и понять не может где это он.

- Вставайте, граф, пора к цыганам.

- К каким цыганам? – зевнёт буян. – Увольте господа.  Устал.

И дальше спать завалится.