Едва ли не первым пороком нынешней российской жизни числят коррупцию. Ее клеймят и несистемная оппозиция, и верховоды вертикали, то и дело твердящие, что ведут с ней борьбу, бесплодие которой выглядит их личной коррумпированностью. Коррупция бывает повсюду, но ее содержание не всюду тождественно. Обычно так именуют продажность государственных должностных лиц, дозволяющих за соответствующую мзду нарушить закон. Не то что в России такого нет. Бывает нередко. Но по преимуществу коррупция в России – нечто другое.

Это другое завел не Путин, не Сталин, даже не Петр Великий и не Иван Грозный. В средневековой Руси служилым назначенцам порой платили не землей и не деньгами, а правом брать дань с жителей. Дань, именовавшуюся «выход», взимала еще Орда, и назначенцы князей тоже порой звали ее «выход», но чаще «кормление». Слова «коррупция» еще не было, но поборы кормленцев бывали непомерны. Централизация страны обратила частные дани в налог, уже не Орде, а царю, и верные слуги стали кормиться из царских рук. Потом капитализм открыл путь к частному обогащению не поборами, не царскими дарами, не угнетением крепостных, а развитием производства.

Октябрь 1917-го широкошумно восстал против частного обогащения. Его упразднение волюнтаристским ленинским марксизмом подпирали искренние порывы чистых душ, пленившихся этой принудительной утопией. Губанов из фильма Райзмана «Коммунист», не щадивший себя для общего блага, еще не знал, что не щадит себя для общего блага не всех земляков, но, как обнаружилось, лишь партийной номенклатуры. Строительство социализма не совмещалось с обогащением крестьян при нэпе, и, совершив великое их ограбление - коллективизацию, коммунистичеcкая партия монопольно завладела государственным имуществом. При политической власти, взятой еще в Октябре, она стала хоть коллективным, но единоличным хозяином государства, как княжеский род на заре российской государственности.

Тысячу лет спустя, в научно-технический век, чтобы из борцов за землю крестьянам и фабрики рабочим выросли знающие свой интерес совокупные номенклатурные владельцы абсолютистского государства, понадобился великий террор. Истребляли не только крестьян, но и простодушных Губановых, и множество тех, чьи мнения не отвечали необходимости удержать власть коммунистов над народом. Коммунисты, владетельная партия со своим передовым отрядом НКВД-КГБ, вела людей к катастрофе - к поражению 1941-1942 годов, которое вряд ли бы пережили без американской помощи. А после победы за сорок лет разорили страну гонкой вооружений.

Тут номенклатуре пришлось повертеться. Она вновь раскололась, но не рискнула стрелять во вчерашних товарищей. ГКЧП и компартия Зюганова отстаивали былую государственную кормушку. А Ельцин с Чубайсом и прочими, помня недавнее разорение хозяйства, старались придать ему больше гибкости и дать номенклатуре больше индивидуальных возможностей. Быть гибкими поручили искусственно созданным «олигархам», сознававшим свою круговую зависимость от власти и послушным. Лишь Ходорковский возомнил себя впрямь капиталистом, за что и платится. А номенклатуре облегчили регламент поведения.

Реформы придали строю, именуемому постсоветским, некоторое отличие от советского. Прежде было запрещено все кроме четко разрешенного сверху. Чиновник тоже функционировал в жестких рамках указаний, вполне бесчеловечных, но не поощрявших инициативное своеволие. А ныне, наряду с «олигархом», и бюрократ обрел известную свободу. Ею он в основном и кормится, конвертируя должность в доход. Перемены 1991 года потому и не стали революцией, что не только не смели прежний правящий класс, как революции свойственно, а еще и улучшили его положение. Для рядовых граждан оно не стало сильно лучше, но улучшить его стало легче, дав бюрократу резон к благосклонности В Америке взятку дают, чтобы закон обойти, а в России - зачастую чтобы соблюсти. Наш бюрократ следует закону при откате.

Это, конечно, поведение неправовое. Но у нас размыто различие между законом как нормативным актом и правом как нормативной системой отношений граждан друг с другом и с государственными институтами, установленной прежними законами начиная с Конституции. У нас ценят «диктатуру закона», понимая закон как декрет революционной диктатуры, обращенный к бесправным гражданам. А право начинается там, где любой закон заведомо ограничен прежними, которые издающие его неправомочны сами менять, начиная с прав граждан и норм юридического процесса. Декретная «диктатура закона» пренебрегает и тем, и другим. Граждане видят, что с ними обходятся неправильно, но понимают, что противиться себе дороже, и вынуждены уступать неправовым претензиям власти. Ее антиправовая природа ныне наглядней всего в постоянных подменах требования уведомлять требованием регистрировать, то есть практически просить разрешения на уже дозволенное Конституцией и законами.

Уверяют, что Конституция, то есть Основной закон, - это лишь литературный опус, сборник аксиом, уточняемых в частных законах и подзаконных актах, - иначе, дескать, этот основной закон недееспособен. Дают псевдопарламенту перетолковывать аксиомы и закрывают глаза на бездействие Конституционного суда, обязанного их защищать и от парламента, и от президента, и от премьера, и от мента. Особую злобу вызывают «непосредственно действующие», то есть не требующие толкования свободы и права. Для «диктатуры закона» их нет. А Конституция США, давая Конгрессу много прав, не раз указывает, на что у него права нет. Лишь в некоторых поправках оговорено, что «Конгресс имеет право исполнять настоящую статью принятием соответствующего законодательства». По преимуществу Конституция действует там непосредственно, как процессуальный кодекс жизни.

А у нас все еще нет права. Точнее, оно есть на бумаге, но на практике не признается властью, потому и нет реальной общественной жизни. Невозможно заниматься политикой, если предуказано число членов партии, распределение их по субъектам федерации и численность в каждом, если власть ждет не уведомления о создании партии или газеты, а опять же прошения о регистрации, которое может удовлетворить, а может и не удовлетворить. При изобилии конституционных свобод наша власть вольна в любой миг пресечь любую.

То же и в быту. Прописку отменили, но ввели регистрацию: в паспорт, как и прежде, ставят штамп - могут поставить, могут не поставить. То же и в любой негосударственной деятельности, даже не политической, включая производство. Уведомить власть об открытии ремонтной мастерской или адвокатской конторы недостаточно. Тоже нужна регистрация. И вершащий ее чиновник может при откате зарегистрировать, а без него не зарегистрировать, помехи сыщутся, и тем чиновники кормятся. Регистрацию затем и заводят, чтобы создать почву коррупционному кормлению. Это не тайна.

При Сталине номенклатуру кормила общегосударственная кормушка. А индивидуально порой сверх прочего выдавали запечатанные конверты с деньгами. Конверты потом вроде отменили, но общий котел уцелел. Теперь приходится больше стараться самим, но и выгод больше. Ныне в стране есть две партии кормления с фракциями «бабла» и «крови» в каждой. Правит партия инициативных номенклатурных кормленцев - единоросы. А оппозицией выступают сторонники былой общеноменклатурной кормушки - коммунисты. Партиям не номенклатурным места в жизни нет: им нужна опора на рядовых граждан, а говорить с ними по телевизору, даже просто собираться, можно лишь с согласия номенклатуры.

Власть внушает, что борется с коррупцией. Но ее гипнозу поддаются лишь Обама, Саркози, Берлускони и другие господа с расчетом на Россию, дальновидным или не слишком. А и они могли бы углядеть бюрократические препоны, возведенные у нас меж законопослушным гражданином и его законными правами, толкающие его кланяться бюрократу и формирующие экономическую, социальную и политическую жизнь в угоду незаконной власти.

За коррупцию Путину и его компании достается. Но если даже все о них сказанное правда, они лишь плоть от плоти класса номенклатуры, миллиона подобных, кормящихся от богатств отечества. Культ личности Сталина затвердили не так хвалой при жизни, как свалив на него одного вину в бесчеловечности и лжи социализма, не смея обличить сам порядок, заведенный под знаменем утопии. Ныне крепят культ личности Путина, твердя, что зло в его личной злобе, а Медведев или Матвиенко добрей. А Путин правит в угоду классу, насильно взявшему власть над всей полнотой жизни. Насаждая утопию, номенклатура быстро сознавала реальность и свой начальственный интерес, обозначавшийся и в 1929-м, и в 1937-м, и в 1953-м, и в 1956-м, и при вводе войск в Прагу в 1968-м, и в 1985-м, и в 1991-м, и при вводе войск в Грозный в 1994-м, и в назначении Путина, и в переодевании его Медведевым.

Сила солому ломит, и нелепо сетовать, что битый народ (за битого двух небитых дают) не бунтует, пока нет надежды победить, а отчаяние еще не безысходно. Негоже тут искать любовь к диктатуре. Чтобы ее удержать, репрессировали едва ли не каждого десятого в немалой стране. Такая была любовь.

Унять кормленцев может лишь очередная катастрофа, по природе их власти - неизбежная. Но неизвестно, вызовет ли падение уровня жизни мятежи и пойдет ли эта власть на всамделишные, а не чубайсовские либеральные реформы. А нравоучениями коррупцию не одолеть. Чиновники берут потому, что такую им наладили форму кормления. Прежняя, общеноменклатурная кормушка была не нравственней и не дешевле, но ее ловчей утаивали. Дело не за тем, чтобы менять одну на другую, как в 1991-м. Номенклатура, и былая, и названная ныне элитой, кормится властью, и доверять ей всю власть нельзя. Но тоталитарный строй не терпит социальных компромиссов. Общественный договор "отдайте свободу, дадим колбасу" не работает: не всем хватает колбасы. И номенклатура чинит насилие, воспетое университетами марксизма-ленинизма и школами КГБ. А где не бьют дубиной по башке, нет нужды благодарить бюрократа наперед.