По поводу сабантуя на пр. Сахарова. При всей своей грандиозности - не впечатлил. В первую очередь потому, что совершенно непонятно - что же дальше? Соберутся в феврале? Ага,да хоть в марте, Путину то что от этого? Требования конечно грандиозные - в особенности отставка Чурова. Да ради Бога, пару раз еще соберитесь, постойте на морозе, и назначат вместо Чурова какого-нибудь Херова. И что?

После Бототной Путин зло постебался на тему гандонов и бандерлогов. Чем ответила улица? Вернее, некие семь нянек, которые там "организаторы"? Да ничем. Собрались, покричали, разошлись надолго. Да, Касьянов озвучил некую туманную надежду, что впечатленная масштабом протеста власть пойдет на переговоры. Аж сам Кудрин на то же самое намекнул. Ведь грандиозные уступки власти налицо - уходящий нанопрезидент аж политическую реформу обещал.

Но во-первых, обещать не значит жениться. А по болтовне товарища Медведева с момента его избрания вроде в этом вполне можно было окончательно убедиться. Власть предложит на словах новое на**лово для лохов. Потянет время до выборов, которые пройдут также весело, как и предыдущие. А потом снова по кругу - отставка Чурова(или Херова), переговоры, реформы... Будет, все будет в лучшем виде.

Как показывает практика цветных и не очень революций, когда власть не идет на выполнение умеренных требований, эти требования радикализуются. В 2003-м никто сразу не требовал отставки Шеварднадзе. Его просили всего лишь отменить итоги выборов. Эдик ответил - кто вы такие, вас мол мало. Совсем как Песков. И на слеюушщий день пришло народу намного больше. И требование уже было - отставка. Что и было в итоге сделано. Если бы Саакашвили выводил народ на улицу раз в два месяца с требованием отставки местного Чурова (уже не помню кто там был), то ЭАШ прекрасно досидел бы до конца срока да еще преемничка бы оставил, например Абашидзе.

Дело в том, что феодально-номенклатурный режим, типа шеварндадзевского или нынешнего путинского, априори недоговороспособен. Допускаю, что Путин или Медведев, как и ЭАШ в свое время, сами были бы рады подкинуть толпе что-нибюудь этакое, значимое, для успокоения. Кого-нибудь снять, посадить, убрать коррупцию из наиболее чувствительных для народа сфер. Но дело в том, что режим НЕ МОЖЕТ.

Система пошла вразнос уже годы назад. Что случилось с Магнитским? Ради чего Кремль нажил себе гемморой планетарного масштаба? Ради личного обогащения небольшой группы чиновников очень среднего масштаба. Человека убили ради воровства бюджетных срердств не Путиным, не Сечиным или кем-то из первых лиц, а какими-то начальниками районной налоговой. Оставлять это дело так как есть, не реагировать - не в интересах Путина и режима. Но они оставили все как есть и не реагируют. Ибо система. Воровство - святое.

Любимая стройка Путина - Сочи. Воровство космических масштабов, официальная стоимость дорог и прочих объектов дошла до астронимических величин. Путину оно надо? нет, наверное. Но воровство продолжается.

Южная Осетия - казалось бы, идеальный шанс для Кремля доказать, что принес многострадальному южноосетинскому народу свободу и процветание. Больше милдлиарда долларов, вбуханных туда - колоссальная сумма для региона и очень мелкая для кремлевцев. За эти жалкие копейки можно было создать идеальную витрину пророссийской "независимости". Это было явно в интересах правящей в Москве бандократии. Всего лишь не воровать. А вот хрен вам. В ЮО само собой ни хрена не сделали, с недовольными осетинами разбирался Кокойты, а когда те захотели себе выбрать президента на самом деле, ибо "независимость", Кремль чeтко указал осетинам их место. Когда есть кормушка, есть офшор для отмывания денег, вся российская машина власти, включая МИД, работает на интересы группы воров, то нехрен выпендриваться.

Российская власть все-таки иногда удивляет. Она оказалась в состоянии спланирвоать и осуществить агрессивную захватническую войну, но совершенно не в состоянии закрепить плоды собственнолй "победы". Эта система НЕУПРАВЛЯЕМА. И именнно поэтому с ней не договориться никогда. Только гнать поганой метлой.

Среди лидеров на такой вариант намекает только Навальный - своей угрозой вывести миллион. Да и раньше этот товарищ высказывался в том духе, что власть смениться не выборами. Реально, только Навальный способен сделать то, что нужно - вывести миллион к стенам Кремля. Люди за ним пойдут. Ни за Рыжковым, ни за Немцовым или Каспаровым, а за Навальным. Что было доказано прошедшими акциями. Но "способен" не значит "сможет".

Навальный на последнем митинге выглядел оскровенно слабо, как публичный политик. На что потратил г-н блоггер драгоценные минуты непосредственного общения с народом? Дал покричать, обозвал Путина шакалом. Выпустил пар. Что-то среднее между массовиком-затейником и детским аниматором. Было впечатление, что он вот-вот позовет из-за кулис Деда Мороза и Снегурочку.

Невольно сравниваю с Саакашвили в 2003-м. Тот умел не только "завести" толпу, но и внушить людям надежду на лучшее будущее и решмость стоять ради него до конца.

А у них все пока что на троечку. Протест и решимость в обществе вроде есть. Но с задачей направить их в нужно направлении, чтобы добиться результата, лидеры пока явно не справляются.

У Варлама Шаламова в «Очерках преступного мира» есть глава «Как тискают романы». Это анализ тюремного разговорного творчества.

Вот что пишет сам Шаламов:

«Тиснуть» на блатном языке значит «рассказать», и происхождение этого красочного арготизма угадать нетрудно. Рассказываемый «роман» – как бы устный «оттиск» повествования. «Роман» же, как некая литературная форма, вовсе не обязательно роман, повесть или рассказ. Это может быть и любой мемуар, кинофильм, историческая работа… Требуется, чтобы рассказ был длинным, ведь одно из его назначений – скоротать время. «Роман» всегда наполовину импровизация, ибо, слышанный где-то раньше, он частью забывается, а частью расцвечивается новыми подробностями – красочность их зависит от способностей рассказчика. Существуют несколько наиболее распространенных, излюбленных «романов», несколько сценарных схем… Сюжетность и натурализм с сексуальным уклоном – вот лозунг устной литературы блатарей».

Волнует ли Шаламова сама проблема «оттиска» или его качество, природа? По сути, любое художественное произведение в той или иной степени – «оттиск» с чего-то предыдущего, что тоже является «оттиском».

Именно такую копию копии Платон называл «симулякром».

Художник в принципе не может остаться наедине с оригиналом, собственно – с миром: он отделен от него непреодолимой стеной культурного языка. Работа идет не с оригиналом, а с его копией в энной степени.

Художник смотрит то на мольберт, то на натуру, но между ними Рафаэль, Рубенс, Суриков, Филонов, Кукрыниксы. Возле письменного стола писателя, как правило, находится книжный шкаф.

Но не оттиски-симулякры пугают Шаламова, а их источник. На каждой странице он предостерегает читателя от уголовной субкультуры, категорично заявляя, что криминальный мир во всех своих производных должен быть разрушен.

Призыв остался без внимания. И напрасно, потому что последствия оказались сокрушительны. Уголовная субкультура, описанная Шаламовым, стала той роковой «мухой» (см. «Муха I»), извратившей нынешнюю культурную парадигму.

Уголовщина, как Каинова печать, лежит на всем, на каждом «оттиске».

Общемировой постмодерн построен на бесконечном цитировании и лишен манифестов. Современный российский постмодерн цитирует в стандартах «пацанского» дискурса (материал, лексика, образность). У него появился манифест – «Возвращение к идеалам модерна».

Уголовная парадигма занята исключительно самовоспроизведением и имитацией самой себя, с нарастающим градусом упрощения в последующем изводе.

Шаламов пишет, что уголовное сознание любит копии, причем не простые, а широко растиражированные – «Три богатыря», «Утро в сосновом лесу», «Иван Грозный убивает своего сына», и называет эти копии «классикой халтуры» (прогрессия от холста до гобелена и татуировки).

Уголовный мир ортодоксален. В новой России он вообще, пожалуй, единственный носитель традиции. Поэтому уголовная парадигма легко принимает возврат к «старым ценностям», «классике», неоакадемизму, неосентиментализму и неореализму.

Российский рынок завален самоповторами и ремейками «высокого советского стиля» с «уголовной» коррекцией. Любой медиапродукт спроектирован по принципу «тиснутого» блатного словотворчества.

Сохранено его основное назначение – отвлекать и коротать время в заключении.

На этот аспект указывал Шаламов. Речь даже не идет конкретно о «Бригаде», «Бумере» (хотя и о них тоже), бесконечных телесагах о ментах и агентах национальной безопасности и прочих успешных медиапроектах, связанных с тематикой закона и его нарушениями.

Понятно, что менты и бандиты – одна семиотическая пара (как антисемиты и евреи, гомофобы и гомосексуалисты, причем менты, гомофобы и антисемиты – всегда сторона страждущая и зависимая: они не могут существовать без своей половинки, тогда как евреи, гомосексуалисты и бандиты могут; русские какое-то время не могли без немцев, а теперь теряют в национальной самоидентичности без кавказцев: «Мы – это не они»).

Все «иронические детективы» Донцовой и иже с ней – типичный извод «блатного» романа, бесконечный множащийся ряд одинаковых книжек-текстов. Тем же заняты бытовые сериалы («народные драмы», в сюжет которых неизменно вплетены криминальные нити – обязательный усилитель «вкуса»).

Изъяты сложность, психологизм, враждебная идеология – все, что может повредить занимательности. В итоге получается обтекаемый буржуазный продукт с элементарной сюжетностью и акцентом на натурализм (или же акцентом его отсутствия: тогда продукту присваивается лейбл «моральный», «духовный», «семейный»).

Несколько отличны молодежные сериалы. Основа их содержания – казусы вокруг половой сферы. Сальность – единственный «усилитель вкуса», равноценный криминальному. Вообще вся «уголовная» культура предельно телесна: она направлена на реакции тела – растрогать, рассмешить, испугать, возбудить.

В молодежных сериалах результатом поиска зрительской идентичности оказывается секс: «Наши сериалы для тех, у кого есть половые органы. Если ты молод(а) и у тебя есть х..й (пизда) – включай телевизор и смотри».

Существующая вполне легитимная народная культура шансона, безусловно, родственна уголовной парадигме, но родство это не прямое, как может сначала показаться. Они вовсе не родня, как французский и английский бульдоги, то есть не родня, их лишь объединяет название «бульдог». Шансон – частность, парадигма – всеобъемлюща.

Уголовная парадигма – генератор гомосексуализма, ведь он – неотъемлемая часть тюремного сексуального быта.

Лужков не проводил гей-парад не потому, что против геев. Он вместе с «Единой Россией» обеими руками «за пидарасов» (хороших и разных), но в отведенном для этого месте, как для игорного бизнеса (условный «петушиный угол» – Пидарасинск, где-нибудь на Азове).

Тюремный гомосексуализм сложнее обычной биологической девиации. Он создает в ней социальные и кастовые отношения. «Пидарас» – явление не только сексуальное, но и социальное. Это статус. Ведь те, кто активно пользуется «петушиным углом», парадоксальным образом гомосексуалистами не считаются.

Уголовная парадигма поддерживает и генерирует иерархию. В ней существуют господствующие и угнетенные классы. Постмодернистская компонента реализует ситуацию, когда начальник зоны, «старший кум», одновременно является и вором в законе.

Канувший модернизм сменила изощренная форма тоталитарного постмодерна, созвучная пелевинскому пониманию суверенной демократии:

«Суверенная демократия – это буржуазная электоральная демократия на той стадии развития, когда демократия – она демократия, а если надо – в жопу выебут легко».

Никто не застрахован от тюрьмы, сумы и «петушиного угла». В шаламовском очерке присутствует фигура «романиста». Бедолага-рассказчик, камерный Шахерезад, ночами ублажающий блатарей пересказом «Червонных валетов» – за лишнюю порцию супа, за окурок.

«Романист», как правило, – интеллигент, политический, изредка одержимый идеей просвещения (вместо «Валетов» он берется за «Анну Каренину», но жанр и публика требуют упрощенной интерпретации, поэтому акцент идет на амуры с Вронским и бросание под поезд).

Главный репродуктор массового искусства в России – Первый канал. Главный заводчик «романистов» и главный романист – Константин Эрнст. Он мало похож на шаламовского персонажа.

В приватных (официальные уже не приветствуются) разговорах о чудовищной пошлости Первого всегда есть оговорка, что Главный – интеллектуал, он сам все понимает, просто ситуация так сложилась, а этому народу уже и не нужно ничего другого.

(Кстати, Эрнст, Парфенов в контексте уголовной парадигмы являют собой идеальные портреты элитарных советских фарцовщиков семидесятых, несущих джинсы и кроссовки в массы.)

В шаламовской тюрьме романы тискались блатарями, а остальные слушали, потому что существует акустика. Бесполезно просить телевидение «говорить потише» или только на ухо главным блатарям.

Первый (и прочие эманации в виде остальных каналов) смотрит вся страна, и в этом есть что-то от принудительного прослушивания на вокзале: «Гражданин такой-то, подойдите к дежурному». Единственная альтернатива – не смотреть телевизор (заткнуть уши).

Первый потакает интересам господствующего класса – вороватой буржуазии, создающей новую форму власти и культуры. Населению навязывается буржуазно-уголовная модель потребительской жизни.

Невозможность большинства реализоваться в этой модели очевидна – вопиющая бедность. Самая доступная населению форма потребления – это, собственно, «культурные продукты».

Телевидение, контролирующее свободное время граждан, – виртуальный надзиратель, сторож и конвоир. Вина главного романиста в том, что он способен отдавать себе отчет, что участвует в «культурным геноциде».

Тот же Лужков (надморальный, как насекомое), если его упрекнуть в вандализме, в уничтожении старой Москвы, будет искренне обижен: он наверняка считал, что приносил пользу, сносил старье и строил новые «красивые» дома, украшал и благоустраивал город.

Наиболее конкретно суть «эстетизма» Лужкова материализована в Москве работами Церетели. Их отличает гипертрофированная (в прямом смысле – они огромны в размерах) кустарщина, нарочитая «сувенирность».

Все объекты словно созданы в тюремной артели – месте, где производились побрякушки, чеканки и прочие артефакты несвободы, которые в семидесятые годы призваны были декларировать частную жизнь вне советского дискурса.

Но в XXI веке, когда Союза уже давно нет, вся артель по-прежнему обслуживает уголовную парадигму и представления блатарей о «красивом». Хороший художник в уголовной парадигме – это кольщик.

И Лужкову определенно нравилось, как и что «колол» Церетели: и детские наколки в виде сказочных персонажей у стен Кремля, и кадавр Колумба с головой Петра – для «вдумчивого взрослого потребителя». Эти химеры – воплощенные в материале представления Лужкова о правильном «пацанском» искусстве.

Уголовная парадигма способна опошлить любую святыню. Чтобы разделаться с Великой Отечественной войной, достаточно праздничного концерта на Первом.

Восстановленный Лужковым храм Христа Спасителя превращается в аббревиатуру ХХС (на манер ИРА Иду резать актив), очередную блатную татуировку на топографическом теле Москвы. Причем татуировку перебитую, а к таким в уголовном мире особо недоверчивое отношение.

Ведь проблема не в том, что «храм», а в том, что Лужков: он – производное «мушиной» парадигмы, ее возлюбленное дитя (понастроившее бы с таким же энтузиазмом мечети, синагоги и капища – только заплати).

Все «романисты» и «кольщики» составляют один многоклеточный организм серого разумного вещества – Медийный Океан Уголовного Разума, занятый производством неоакадемических симулякров правильного «пацанского» искусства.

Если не выяснить, кто во всем виноват, все рассуждения об уголовной «мухе» окажутся просто набором претензий. Но виноватый есть. «Океан» не производит ничего сам для себя. Всегда необходим тот, кто у этого «Океана» что-то заказывает – глядит в него и выкликает.

Он – главный Смотрящий. Благодаря нему нас окружают гигантские чеканки, татуировки, фильмы о ментах, генитальные сериалы, псевдокультурные телеразговоры. Впрочем, это уже совсем не кинофильм «Муха».

Это «Солярис».

Михаил Елизаров: глава из книги «Бураттини. Фашизм прошел»