Вопросы
Он спрашивает, понимаю ли я, что юридическое расширение Москвы связано с желанием власти выселить как можно дальше из города жителей ещё не сломанных пятиэтажек? Год назад он спрашивал, как будут наши левые бороться против новых налоговых правил, по которым богатые в процентном смысле стали платить меньше бедных? И ещё спрашивал, как будет выглядеть протест «артистов» против разгрома «антиэкстремистами» мастерской художника Фальковского и его ближайших соседей?
У него всегда очень много вопросов, ведь он внимательно следит за нашей ситуацией. По его мнению, мы уже пережили застой и вступаем в «десятилетие русского хаоса». В половине случаев, я не знаю, что ему отвечать. Иногда мямлю что-то об особенностях государственно-монополистического капитализма в России или просто посылаю новый палиндром нашего общего приятеля Курта Лемке, что-нибудь вроде “ОН, ЕСЛИ РАД, - МАРКС, - ИСКРАМ ДАРИЛ СЕНО» . Мой Евродруг терпит. У меня все друзья чрезвычайно терпеливые. У людей с другим характером со мной дружить не получается.
Некоторую наивность его вопросов я объясняю тем, что он вырос, жил и начал стареть в других условиях. Другие условия «собрали» его нынешнее сознание.
Условия
На самом раннем из известных мне его фото он стоит в Ист-Виллидж под вывеской галереи «Civilian Warfare», в белой футболке, на которой крупно и черно напечатано «Мы проиграли!» на многих языках мира. Сама галерея с таким названием к тому времени (конец 70-х) уже закрылась, но вывеска висела ещё долго (для желающих сфотографироваться?). В США он ездил к Эмори Дуглас, делавшему тогда дизайн и все иллюстрации газеты «Черная Пантера». Это называлось «наведение мостов между антиимпериалистами по обе стороны океана».
Мой Евродруг – поздний представитель поколения, которому так тесна была жизнь родителей и столь отвратителен успех по предлагаемым рекламой правилам. Его ровесники уже не верили в мировое психоделическое преображение людей и скорое превращение каждого в бодхисатву. Не верили в том числе и потому, что программа-минимум всего этого молодежного бунта была на их глазах реализована, и в обмен на это над бунтарской программой-максимум все теперь потешались. Его молодость – не Вудсток и парижский май, а панк-рок и сандинистская революция.
Еврогражданином он стал гораздо раньше, чем появилось само гражданство и общая валюта и признается, что умеет думать на нескольких языках, а об отдельных нюансах “экзистенциального холода» ему удается думать только на русском. Но начинал как западный немец. После школы собирался заняться принципиально новой архитектурой под впечатлением тогдашних новаторских групп «Архиграм» и «Архизум». Мировое преображение там видели как неизбежную атомную войну, после которой воцарится приключенческий номадизм блуждающих поселков – подвижных капсул для жизни небольших племен. Молодые дизайнеры-эстеты полувсерьез разрабатывали «скафандры для автономной жизни» и были уже ментально готовы к тому, что через несколько лет назовут «киберпанком». Довольно эстетский, студенческий и отвлеченный вариант (анти?)утопизма.
«Но знамя черное свободой восшумело», как писал Александр Сергеевич Пушкин. Утром во дворе университета проходили анархистские демонстрации, а по ночам городские партизаны из RAF поджигали супермаркеты и играли в кошки-мышки со спецслужбами. И под впечатлением всего этого молодой архитектор увлекся социологией и решил стать «укрывателем» городских партизан, а дальше видно будет.
RAF были для него не ответом, а вопросом. Вопросом, заданным системе на языке насилия. Вопросом, заданным всей системе, начиная с её владельцев и заканчивая её рядовыми охранниками. Он «укрывал» кого-то из городских партизан, в основном нервных и высокомерных девушек, окончательно переключивших себя на «черно-белый» режим. Их не равнодушие к произволу доходило до презрения к своей и чужой жизни.
И тогда же прибился к кругу Зигмара Польке – немецкого авангардиста, устраивавшего выставки с самокритичными до счастливого мазохизма названиями, вроде: «Мы – мелкие буржуа!». Статус недоучившегося архитектора, не доучившегося социолога и (главное!) реального «укрывателя» впустил его в тусовку уже именитых Герхардта Рихтера, Бойса и Кандиды Хофер. Они всё время обсуждали, как из своей тусовки вылепить художественную коммуну. У коммуны уже и лозунг был готов двусмысленней некуда: «Искусство делает свободным!». Но все спотыкались о собственный богемный индивидуализм.
Когда из коммуны ничего не вышло, диплом ему выдали, а c RAF разобралось государство, он надолго покинул Германию, написав в дневнике: «Эта страна – гниющая пасть мертвой фашистской собаки».
Участвовал в организации музея Ван Аббе в брабантском городе Эйндховен. Больше всего ему там нравился зал, посвященный «советскому конструктивизму» и вообще большевистскому искусству. Концом арт-большевизма в музее считалось возникновение «сталинского стиля». Там он выучил русский язык, чтобы понимать, о чем спорили Малевич и Эль Лисицкий. В этом музее любой человек с улицы может оставить свой кураторский проект выставки. И если публика проголосует за этот проект, он будет реализован. Глядя на это, мой Евродруг понял, что именно так, всеобщим голосованием граждан, должен распределяться государственный бюджет. Позже он занимался пиаром британца Эда Холла, который делает праздничные и порой весьма трудоемкие «социальные хоругви» для профсоюзов. С партиями Холл принципиально не сотрудничает.
Он и сам пару раз избирался в собрания местного и среднего уровня. Был функционером «зеленых» и региональным депутатом от «розовых» социалистов. Но о своем прямом участии в легальной политике не любит распространяться. «Реал политик» означает для него спорный компромисс, а вот искусство сохраняет подлинную автономность.
Мой Евродруг почти в два раза меня старше, но до сих пор любит путешествовать. Особенно, если путешествия политические и связаны с блокадой железных дорог, по которым везут радиоактивные отходы или с доставкой гуманитарной помощи в окруженный сектор Газа.
Общество
По его мнению, понимание себя в обществе начинается с максимально точного разделения этого общества на группы. Как только общество разделено, ты сразу обнаруживаешь точку, из которой смотришь. Разделять можно по любому признаку. Например, классическая классовая теория. Согласно ей, большинство известных мне людей относится к пролетариату т.е. к тем, кто не в доле, а в найме и у кого нет других источников дохода, кроме самопродажи. Впрочем, уже квартирные рантье не попадают в этот класс, представляя собой мельчайших буржуа. Но столь широкое понимание класса не дает ничего в объяснении мотивов людей. Прогнозированию чужого поведения помогает более узкая категория «политического класса» т.е. те, кто осознал свою судьбу, источник благополучия и интересы как общие. Те, кто выработал систему сигналов «свой\чужой», кто в главном действуют солидарно, защищая и воспроизводя своё положение, не смотря на частные конфликты и внутриклассовую конкуренцию. К началу нулевых у нас осознал себя как общность только правящий класс (сырьевая буржуазия), стратегией которого и стала «путинская стабильность». В нулевых годах шла кристаллизация «среднего» (в больших кавычках, потому что процент его весьма мал) класса, запечатленная в «Афише» и «Большом городе». Особую активность и претенциозность проявляла молодая его часть. Их первым большим политическим заявлением стало возмущение против фальсификаций на последних выборах. А сейчас на очереди выработка политической идентичности и заявления своих претензий для всех, кто оказался ниже «среднего» т.е. для большинства наших граждан. И пока единственный политический язык, принимаемый в этой, самой широкой среде, это язык национализма. Ну, или советская ностальгия у той части, что постарше.
Мой Евродруг, впрочем, давно советует мне заменить устаревшую классовую теорию более модным и метким разделением по типу потребления.
Людей, приходящих в книжный магазин, где я работаю, проще всего делить на «Дайте пакетик, если он бесплатный» или «Сколько я должен за пакетик?» или «Мне не нужен пакет, их и так везде слишком много!». Ну и редчайшая категория тех, кто ничего не говорит о пакетиках, но зато отказывается от любой скидки, потому что скидка их унижает. Все эти группы покупают совершенно разные книги, выглядят и ведут себя очень по-разному.
Если перенести такой взгляд на общество в целом, у меня получается вот что:
Интеллектуалы, занятые в производстве образов, идей, решений и новых знаний. Самая маленькая группа. Главные потребители наиболее сложной информации, а в остальном их потребление случайно.
Хипстеры – богемный образ жизни, в котором «опыт» важнее вещей и всего остального. Стильные вещи, гаджеты и события просто ведут к «опыту» этих эстетов и экспериментаторов, не любящих строить планов.
Гламур это разборчивые потребители, которым постоянно нужны искушенные «звезды» и «иконы», для того чтобы не утратить разборчивости. Сезонная мода помогает им постоянно поддерживать и обновлять границу своей группы. Благодаря дешевым турецким и китайским аналогам всего «статусного» этот слой потребителей шире, чем принято считать.
Зрители отечественных сериалов и «Дома-2», которых хипстеры и гламур нередко называют обидными словами «быдло» и «колхоз», а «интеллектуалы» мечтают их просветить и спасти. Самая широкая, непритязательная и «экономная» группа потребления.
И, наконец, почти выброшенные из потребления – крепко пьющие безработные, жители всеми забытых деревень, отдельный отряд «выброшенных» – гастарбайтеры.
В пирамиду всё это у меня никак не складывается, скорее в замысловатую систему движущихся пятен с накладывающимися краями. В местах этих наложений и возникают самые интересные люди с редкими парадоксами в голове. И чем больше мой Евродруг объясняет мне, как сложно и в обе стороны все они друг от друга зависят, тем труднее мне это представить визуально.
Утопия
В студенческом возрасте он рассчитывал на своих однокурсников – «новых левых», ну и на партизан «третьего мира». Повзрослев и женившись – на альянс социал-демократов и зеленых. Пока его поздние дети ходили в школу (сидел с ними столько же, сколько и жена) – на партии, вроде «Линке». Теперь, после развода, он рассчитывает на «пиратов», кое-где в Европе проникающих во власть. Они видятся ему проводниками ко все той же мечте о едином планетарном государстве экономической демократии, управляемом «настоящими левыми» в течение 30 лет, после которых и созреет сам собою творческий и не авторитарный коммунизм. У человечества никогда не было такого «тепличного» тридцатилетия. Всегда сохранялась конкуренция за ресурсы и «стимулирующий» (или «парализующий»?) страх насилия, нищеты, внешней угрозы, никем не контролируемой тайной власти.
Моему Евродругу нужны тридцать лет без войн, со всеобщим доступом к качественному образованию и медицине любого, необходимого человеку, уровня. Не больше 30 часов наемного труда в неделю. Отмена копирайта и поощрение государством свободного развития наук и искусств. Разумное планирование рождаемости. Развитие транспорта при радикальном сокращении частных автомобилей. Мир культурных экспериментов и высоких экологичных технологий – Сахара превращается в одну большую солнечную батарею, дающую всем энергию. За эти 30 лет по заветам Маслоу и Фромма вырастет целое поколение людей, которым капитализм станет не нужен, готовых и, что важнее, способных заменить отношения рыночной конкуренции новыми, более рациональными и солидарными отношениями, сформулированными в новом общественном договоре. Возникнет новое общество и присвоение этим обществом всего произойдет почти мирным (ну, или, минимально насильственным) путём. У этого плана уже есть база – накопление новых технологий, гуманистическая педагогика и всеобщее светское образование.
Но этому мешают неолибералы, в том числе и левой масти. «Не настоящие» левые вечно противостоят настоящим – так видит мой Евродруг главное препятствие на пути воплощения своего проекта и, по-моему, именно здесь ему отказывает материализм. Осталось победить правильным «левым» и объединить планету. Ближе всего, по его мнению, к этой цели подобрались скандинавы.
И вот он ждет от меня интеллектуальной солидарности или конструктивных замечаний. Спрашивает меня электронным письмом, согласен ли я с такой стратегической целью и что конкретно я об этом думаю? А я думаю, что ответить. Думаю, что политический идеализм и даже утопизм извинителен (или даже обязателен?) для людей, сделавших активизм стилем своей жизни. Этот идеализм является незаменимым топливом перемен. Абсолютно не важно, верю ли я в полезность тридцати лет благоденствия и солидарности для всех. Это не важно даже для меня. Просто потому что этих «розовых» лет у мира никогда не случится. Вместо них произойдут гораздо более драматичные и менее рациональные события. Так считает большинство моих знакомых. И я соглашаюсь с ними. Ведь нет ничего проще и удобнее, чем быть «умнее» идеалистов и активистов, вроде моего Евродруга.
30.12.11 12:20