Мы сильно отличаемся друг от друга, я и народ. Узкий круг моих друзей и народ — мы сильно друг от друга отличаемся. Дело даже не в белых ленточках. Да я уж давно белых ленточек и не ношу: мне кажется, революция уже свершилась. Теперь уже докатится до конца сама собой. И надо работать на то, чтобы минимизировать ее последствия, чтобы не перебили друг друга люди с белыми ленточками и люди с георгиевскими.

Мне кажется, хотя бы для себя я должен найти что-то общее, что-то, что объединяло бы меня с народом, с людьми, пошедшими в Лужники или на Манежную, или не пошедшими никуда.

Но мне очень трудно найти что-то общее между мной и народом. Все разное. Все отличается даже не диаметрально, а так, как круглое отличается от синего, твердое от сладкого, мокрое от длинного…

Я и народ — мы по-разному едим, по-разному одеваемся, по-разному развлекаемся, по-разному работаем. Любим разное.

Я, например, пью вино, а народ пьет водку (и неизвестно, кстати, что честнее).

Я считаю лакомством устрицы и трюфели (и неизвестно, снобизм ли это мой или развитый вкус). А народ считает лакомством пельмени.

Из музыки я слушаю Хейфеца или Гульда, а народ слушает Стаса Михайлова или Ёлку. Когда в музыкальных вкусах я хочу быть ближе к народу, то слушаю Тома Уэйтса — ближе не могу.

Народ если читает, то Life News или ЗОЖ в бесконечном поиске чего-то нового. А я бесконечно перечитываю «Капитанскую дочку» Пушкина, «Анну Каренину» Толстого или «Всю королевскую рать» Уоррена.

В политическом смысле я хочу бесконечной свободы и беспрестанных перемен, а народ хочет твердой руки и стабильности.

В религиозном смысле народ верит в справедливость Страшного Суда. А я верю в Апокатастасис. Я верю, что всех простят.

Народ смотрит телевизор, а я не смотрю.

На первый взгляд, единственная общая для нас вещь — это презрение друг к другу. Всех этих людей, таких разных, я легко описываю словом «народ», которое в моих устах звучит в лучшем случае снисходительно. Меня люди, которым вообще известно о моем существовании, наотмашь записывают в либералы и оппозиционеры, хотя я и не либерал, и не оппозиционер.

Объединяющее нас презрение — это негативное чувство, не способное никого объединить.

Но есть еще одна вещь — я нашел! — еще одна вещь, которая объединяет меня с народом. Это мое ремесло.

Если бы я был врачом, я бы лечил всех людей, вне зависимости от того, слушают ли они Стаса Михайлова или Гленна Гульда. Люди относили бы ко мне подобострастно или хамски, дарили бы коньяк или воровали бы больничные полотенца, но я всё равно бы их лечил. Они рассказывали бы мне о целебных свойствах древесного гриба, но забывали бы вовремя принимать таблетки и даже просто мыть руки. Я бы расстраивался, но это никак не влияло бы на мое врачебное поведение.

Если бы я был учителем, я учил бы детей делить дроби вне зависимости от того, пьют ли родители этих детей вино или водку. Люди ругались бы на своих детей за то, что я поставил им двойку или ругались бы на меня, чтобы я поставил четверку. Я бы огорчался, но всё равно учил бы их детей делить дроби.

Если бы я выращивал хлеб, люди бы ели мой хлеб, и это всерьез бы нас объединяло.

Но я — рассказчик историй. Я всерьез верю, что истории нужны людям больше, чем хлеб, больше, чем научные знания, и больше, чем лекарства. Во всяком случае, я видал, как люди живут без научных знаний, без лекарств и даже почти без еды. Но я никогда не видал, чтобы люди жили без историй.

Еще больше истории, которые я рассказываю, нужны мне самому. Без историй мое время идет по кругу: утро-день-ночь, осень-зима-весна-лето. Истории делают время линейным, сообщают времени смысл.

И вот я рассказываю истории. Я рассказываю их людям и про людей. Иначе невозможно. Мне нужны люди, про которых я пишу, и люди, которые меня читают. А я нужен им, иначе они бы не читали меня. При этом мне, по большому счету, не нужно, чтобы истории мои были оценены или хотя бы поняты. Мне достаточно, чтобы истории были рассказаны. Мне нужно, чтобы истории были рассказаны про кого-то и кому-то. Кроме народа — не про кого и некому. Это нас объединяет.

Прочтя мои истории, люди довольно редко благодарят меня за них. Чаще ругаются: называют меня козлячьей рожей, жидомасоном и либерастом. Иногда угрожают. Обязательно найдется кто-нибудь, кто напишет: «Какой же отвратительный стиль у этого Панюшкина». Я, конечно, расстраиваюсь, особенно с тех пор, как в средствах массовой информации появилась возможность комментировать (все равно как пациент получил бы возможность оставлять свои комментарии в истории болезни).

И тем не менее, мы нужны друг другу. Чем больше расхождений между мною и моими героями (они же читатели), тем драматичнее история. Если представить себе, что однажды мои читатели (они же герои), не вынеся разногласий, разорвут меня на куски, я стану историей, которая рассказывает сама себя.

В некотором смысле, это высшая цель, которую ставит перед собой рассказчик историй. Как игрок в скраббл ставит перед собою цель выставить на поле все случайно доставшиеся ему буквы.