Часть читающих мой блог поняла, что когда я разбирал ситуацию «чулпанхаматова», речь шла прежде всего не о том, действительно ли Мутин – дьявол, хотя бы потому, что только безумец может начать сравнивать саму филантропствующую актрису с Иисусом. (А другая – не поняла, и стала обсуждать – ну как же, разве Путин – тот самый дьявол из пустыни? ) Всякая ситуация, приобретающая общественно-политический резонанс, на деле – всего лишь призма или зеркало, отражающая участникам политического взаимодействия их собственные внутренние проблемы. Психодрама. Сквозь конкретную ситуацию этой актрисы, иначе говоря, возникает проекция на экран предельного вопрошания о самом себе. На самом деле ведь и параболы евангелий – тоже ситуации предельные. Чтобы к тебе пришел лично дьявол и предложил то, что он предложил в параболе – и нужно быть Иисусом. Но эта предельная ситуация освещает нам светом наши ежедневные компромиссы.

Я вырос в СССР, и хорошо изучил эту жизнь, являющуюся одним бесконечным компромиссом с мелкой властной гнидой, черпающей жиненные соки из разрушения всякого нравственного закона свободы, из соблазнения малых сих. Столкнуться с настоящим абсолютным злом – редкое везение. Жизнь обычно таких шансов не дает. В мемуарах Н. Мандельштам есть прекрасное, сильное описание волевой женщины, не пошедшей на такой компромисс. Ее, сидящую в тюрьме, вызвал главный палач НКВД и сказал, что дело уже готово к приговору,  но есть проблемка – она не назвала никаких фамилий сообщников. Надо исправить эту маленькую формальность. Значения она не имеет для приговора, но без нее  завершить дела нельзя. Девушка ответила что это невозможно по этическим причинам, она не оговаривает невинных . Тогда главный палач ей ответил: понимаете, мы отвезем вас в тюрьму для пыток, я буду вас лично пытать, и уверяю вас, вы дадите показания даже на отца и мать. Пусть будет так, ответила девушка, но это будет вырванное у меня непреодолимыми мучениями признание, но добровольно по своей воле я просто не могу оговаривать людей. Был хороший летний день, палач только что поговорил при девушке по телефону и назначил женщине свидание с походом в театр. Он не был абсолютным злом, он просто был деталью страшной машины. Он не стал дискутировать, девушку отправили обратно в камеру, но больше вопрос о дополнительных показаниях не поднимался и ни на какие пытки ее так и не  отправилим наверно, палач пожалел и приказал вписать необходимое просто так. Н. Мандельштам, комментируя эту историю, говорит – вот тогда я и почувствовала в себе настоящую свободу. Наверно, я бы на ее месте так не смогла, но когда мне рассказали это – я почувствовала что  такое настоящая свобода от нашей страшной жизни, как надо на деле себя вести в этой беспросветной мелкой мерзости. И моя жизнь стала другой.

Вот вам отличный пример того, к чему ведет даже единичный абсолютно свободный нравственный поступок.   Отчего педагогония погрязла в таком беспросветном моральном говне, резко отделяющем ее от всей восточной европы? Потому что педагогонская этика неразличимости и компромисса за мелкий прайз ковалась здесь масковией столетиями, и тех, кто способен даже помыслить ее разорвать самоутверждением себя как свободного нравственного существа – единицы, и эти единицы обычно выбиваются первыми, простым звериным чувством самосохранения целого. Мохнаткин  не захотел пойти на свой мелкий компромисс, который обычен для среднего педагогонца, наделенного специфически педагогонской пруденцией – и вот система его плющит, пока он не сдастся, не встанет на колени – или не сдохнет. Помните пытки в «1984» Орвелла? Там ведь дело именно что не в каких-то там признаниях, а в сломе самого ядра личной воли и личной свободы. Тоталитаризм и держится на таком обмене свободы на бесконечный компромисс. Педагогонцы ничем не заслужили свое освобождение от тоталитаризма, они его толком не заработали, и очень быстро прокляли того, кто волей случая их обеспечил этим незаслуженным чудом – и потому тоталитаризм быстро вернулся, при чем в формах куда более мерзких, чем те, что  существовали на закате совецкой империи. Дьявол – это не нечто чрезвычайное, это  вот эта сила неразличимости в бесконечном компромиссе с мелким, ничтожным злом. Вам не обещают власти над миром, но ведь и вы  ответ не обязаны пойти на крест. Просто где-то вы промолчите, пройдете мимо. где-то скажете тихим голосом необходимое для спокойной жизни да или нет – и все. И получите свои мелкие блага. Бьют женщин дубинками и сапогами? Ну дык не надо ходить где не велено, и вообще, что сделаешь, менты – необоримая сила, природная. Пойти проголосовать как требует начальник? Да подумаешь, все равно без нас все решено. А у меня три кредита и больная мама.

НУ да, больные дети, СВЯТОЕ дело.  Какая разница, этих роликов с похвалами деспоту наделали сотни, одним больше, одним меньше. И вообще ведь и действительно  он помогает. Ну, скажу, как попросили. Мелкий компромисс, и вообще не компромисс, а мой акт свободной воли. Надо же и платить за благодеяния честному человеку.

Между прочим, заметьте: ведь одно дело, когда ты, чтобы спасти жизнь детей, ложишся под бандитов, чтобы они тебя коллективно изнасиловали. Это как те пытки из истории Мандельштам. А сосем другое – вот такая добровольная агитация за то, чтобы деспот и дальше «помогал».  Подумаешь, сдала дело трех человек знакомых. Какая разница. 

А вот радикальная. Никакой свободы в этом акте свободного выбора агитации за деспота нет. Знаете, почему Иисус требует оказывать добрые дела тайно? Потому что сила Бога – маскимальная сила. И хвастаться тем, что ты совершаешь дары этой силе – это никакая нее свобода. Это тогда просто хвастовство силой и поклонение ей. И это тем более подходит к силе «мира сего». Агитировать за деспота, у которого армия и флот – не велик подвиг. Агитировать против – это вот уже поступок. Нет никакой свободы в этом ролике, а есть простой компромисс, типа подписи, подмахнутой под уже готовым протоколом об участии третьих лиц в деле. И это - провал всего того, ради чего ты, по идее, занялась филантропией. Все твои добрые дела оказались для тебя напрасны, ничего они в тебе не переменили. А значит – и делались не ради добра, а ради самоутверждения в гордыне. На чем дьявол тебя и поймал. По дешевке купил твою душу.  А контракт очевиден для всякого, кто понимает. После этого «свободного поступка» на Хаматову посыпались вдруг как из ведра награды. Награды земные. Это верный признак того, что же произошло. И спасти себя как свободного индивида можно было лишь одним способом: отказавшись от этих  троянских даров. Ан нет. Не тут-то было. Все с радостью принимается и будет приниматься впредь. Пропал ты, Фауст. Вся твоя благотворительность пошла лично тебе в незачот. Полный провал.

Нынешнее зло и живет вот таким бесконечным компромиссом. Пока не наберется критическая масса мохнаткиных, которые скажут: все, хватит, пусть меня лучше убъют, но никаких компромиссов с этой мерзостью я не допущу, пусть будет то, что будет, но это будет не в мире моей свободы,  я свободен и буду в этой моей свободе стоять насмерть – до тех пор пока эта вакханалия будет продолжаться, и подлецы и мерзавцы будут нас учить правильно жить, правильно молиться, правильно думать и правильно поклоняться кесарю. Они боятся лишь одного: что кто-то встанет о скажет: все, я в вашем деле больше не участвую и никакого компромисса с вами не подпишу. Хотите – пытайте,  а добровольно – не будет. Когда таких людей десяток – другой – их можно упрятать в глухие тюрьмы. Но когда их хотя бы несколько десятков тысяч – тогда режим мелкого зла в ужасе арссыпается как морок. Воля к индивидуальному поступку во имя этической внутренней правды – вот единственное, чего он боится и перед чем он бессилен. Ибо там человека бережет Бог. Шаламов замечал, что единственные, кто держался и не опускался в лагерях – были люди глубоко верующие. Ибо за ними стоял Аз Есмь. А Бог – всегда сильнее дьявола. Бог внутри тебя, как твоя нравственная свобода, а не бог этих ритуальных кадений альтернативно православных, молитву которых должны защищать тысячи легионеров. Потому что молятся эти последние не Богу в себе, а богато украшенному идолу, из-за спины которого ухмыляется и сам сатана, князь компромисса. У Хаматовой был шанс приуможить свою нравственную силу, достигнутую филантропией. Дьявол бы только бежал, поджав хвост. А теперь этой силы больше нет, а есть лучащийся самодовольством дьявол, главный господин в гешефте разменной рекламной филантропии. Он будет рад подогнать купленной по мелкой таксе актриске еще больше и наград, и  детских страданий. Производить  страдания – это его стихия. Это такой гешефт, где на деле дьявол – на обеих сторонах коммерции. А если кого спасли – то в гешефте подскажут, кого надо на коленях благодарить, кому кланяться. Так что безотходное у хвостатого производство, суперприбыльное.
И если не найдется критической массы истинно свободных, способных сказать нет  компромиссу – то все здесь окончательно сгниет. И поделом. Зачем на Господней земле жить тем, кто не с Господом? Они и так уже сделали место, мало отличимое от ада. Так пусть живут там, где им наиболее комфортно, в специальном месте,  выделенном дьяволу для своих. А землю пусть тогда заселят те, кто может по-другому, чем ад. Или по крайней мере пытается. Земля для тех, кто поет с Господом, а не для тех, кто живет за малый прайз натужного компромисса с Сатаной.

"Молчаливое путинское большинство" -эт большинство готовности  вот к такому компромиссу за мелкий прайз. Не Мутин - их бог, а чулпанхаматова, плаксивая богиня компромиссной "жизни взаймы". Покровительница всех страдающих, утешительница плачущих.  Всех, кто готов  совершить свой маленькой компромисс со злом, обменять слезы на частичку своей свободы. Только приглядитесь, и вы увидите, что это не богиня жизни, а богиня смерти.