все, конечно, помнят, что Гоббс основал человеческое сообщество на страхе. То, что у Макиавелли было политическим (предметом искусства), у Гоббса стало «естественным состоянием», но особого рода естественным состоянием – войной всех против всех, отношением волков (или богов, что то же самое). Именно в страхе перед впадением в это состояние люди и заключают общественный договор, результатом которого является левиафан, «искусственный человек», которого они своим общественным договором и составляют (дальше могут быть разные споособы репрезентации властной функции, суверена, но это уже другой вопрос). В левиафане людей удерживает именно страх – страх впасть в естественное состояние войны всех против всех.

Если теперь перенести это рассуждение на Педагогонию, то интересно констатировать, что механизм страха работает несколько иначе.

Т.е. идея «левиафана», конечно, имеется. Мутинисты именно что и подают себя как «спасителей левиафана». И все их речи -типа речей этой проститутки Симоньян – именно о том, что мы тока и гарантируем вас от войны всех против всех.

Однако имеется ли общественный договор? У Гоббса,конечно, хитро, ибо общественнный договор как бы состоялся и суверен, т.е. хранитель искусственного человека, имеет право на жизнь и смерть любого индивида, вступившего в общественный договор (суверен у него может быть как коллективным, так и индивидуальным, он предпочитает монархию, но допускает и другие формы репрезентации). Но, однако, как быть с правом на восстание? То, что у Локка станет «собственностью», а у Гоббса именуется конатус, предполагает, что есть право каждого на сохранение своих основных «природных прав» (включая и право на свободу, а не только жизнь). Нарушение этого «природного права» означает узурпацию и автоматически дает право, насколько я понимаю, на низложение узурпатора. Т.е. страх построен все-таки сложнее, и само сложение в левиафана общественным договором не просто отчуждение всех своих «природных прав» в пользу деспота-суверена. такое Гоббсе в голову в Англии его времени придти, я думаю, не могло.

Но это означает, между прочим, и идею разделение собственности и власти. Индивид никогда не отчуждает – в рамках общественного договора – свой «конатус» или свои свойства самосохранения, он просто не может этого сделать, естестсвенное право есть естественное право, оно присуще индивиду имманетно, оно его «застигает» раньше, чем он «есть».  Страх впасть обратно в борьбу всех против всех, т.е. в безграничное удовлетворение своего естественного права, подпирается с другой стороны еще одним страхом – потерять свои естественные права, ведомые, понятно, правом на жизнь. Т.е. страх за жизнь имеет две стороны, создавая баланс и не допуская тирании.

Не то в педагогонии. насколько я понимаю, «естественное право» здесь вообще не функционирует как запрос и норма. Государь имеет абсолютное деспотическое право над жизнью и над смертью, и никакого «общественного договра» не допускается самой конструкцией государства как доминиона государя. Государь – воссточный деспот и бог, если у него и есть какой «общественный договор», то только с Богом, и никакие смерды этот договор обсуждать не имеют право. Все рассказы про Мутина, ниспосланного Богом или Фортуной для «спасения России» – они вот про это. Не людишкиного ума дело обсуждать такое ниспослание и сомневаться в нем. Здесь что Павловский, что кадыров – мыслят одинаково. Потому что это объективная форма педагогонской мысли.

А раз нет никакого «пространства предвместимости» для вопроса и делегировании смердами своего холопского конатуса Государю – то и никакого права на восстание у холопов не предполагается вовсе. На все вопросы отвечает Ленин Мутин.

Это, понятно, предполагает по самой своей конструкции что власть и собственность – тождественны, ибо ни каких «естесвенных прав», из которых бы родилась отдельная собственность смердов, в этой констукции левиафана БЫТЬ НЕ МОЖЕТ. Собстенность в локковском смысле просто не может в педагогонии родиться как концепт. И никакого вопроса о тирании быть не может. Государь, посланный Богом, осущетсвляет кллективный конатус, и значит – все есть его собственность. Которой он наделяет по своему разумению заслуженных слуг в сохранении этого коллективного конатуса.

Ну а страх в этой системе мира – стоять, бояться – это страх перед государем как абсолютным властителем, страх «господней воли» – и ничего более. Соответсвенно, в этой системе мира невозможно никакое веберовское «расколдовывание», т.е. никакая политическая секуляризация. Совпадение власти и собственности носит сакральный характер, здесь нет «присущего человеку», здесь все – от Бога( через деспота). Понятно, что здесь возникает совсем другое предсатавление о собственности – которому куда легче принять «социализм», чем условный «капитализм»,  хотя на деле этот коммунизм собственности тоже совсем не европейский, обо нет же никакой идеи естественного права, а значит владетьможно только властью, но не условными «вещами» (благами, т.е. воспроизводством индивидуальной жизни).

Страх потерять эти условные «вещи» или «естетсвенные права» просто не существует в этой системе. Страх потерять благоволение распоряжающихся властью от именни деспота – вот та единственная экспонированность страху, которая производится этой социальной системой.

Но это ведь значит, что и никакого «общественного состояния», отличного от «естественного» – тоже нет. Государь и есть естественное состояние, если угодно. Утрата этого чувства конатуса приводит к катастрофическим последствиям -типа того, что случилось 22 июня.

Совок амплифицировал все эти основания системы, ибо монархия вводит ряд дополонителюных сложных сдерживающих факторов (в системе монарх-дворяне-бояре, где есть память о родовом сравнении с деспотом, первым среди равных и т.п., отсюда привилегии дворян и т.п.) Советскин мир убирает этот тормоз, и соединение власит и собственности становится максимальным – ои без всяких тормозов.

Перманентный страх, который держит систему, если сказать совсем грубо и просто – страх огрести пиздюлей от носителей власти. Но и здесь надо помнить, что вообще то рассеяние пиздюлей -процесс естественный, природный (другого нет), так что страх лишь – количественный, а не качественных (огрести так, что мало не покажется).

Ясно, что такого рода коллективный конатус и страх интесификации пиздюлей замещает в этой системе то, что у Локка станет сознанием. Здесь нет сознания как индивидуальной субъективной способности, размещаемой в зазоре между собственностью и властью. А здесь: «все  что есть у нас – это радость и страх. Страх, что мы хуже, чем можем и радость, что все в надежных руках». Вот это то, что здесь имитирует «рациональное сознание» и» субъектнсть».

При этом абсолютно не отменяется никакая «война всех против всех». Конатус – дело государева, а смерды, говорящие двуногие орудия, по определнию слепые силы, животные, грызущие друг друга и не способные к имманентной солидарности. Солидарнсоть им может дать только Деспот – тот, кто «придет и рассудит», т.е. трансцендентная сила. Кущевская и есть перманентное имманентное состояние двуногих орудий, от которого их избавит лишь присланный барин или система таких бар, кои сами – эманации Деспота.

Вобщем, понятно.

Но инетерсно то, что это же гибридная система, каргоически импротирующая коды рациональности вместе с социалюными технологиями модерна. Поэтому индивид устроен – в той мере, в какой он приобщается технологиям модерна – гибридно, у него возникает запрос на индивидуальный конатус и некоторая симуляция» рационального сознания» с иной системой производтсва страхов и т.д.

В самой по себе логике педагогонского совсмещения власти и собственнсоти невозможно никакого запроса на достоинство, отличного от местничества, т.е. от места в системе распоряжения властью. ПОка у тебя власть – ты имеешь достоинство в меру своего места в иерархии распрояжения властью деспота.  Нет власти – какашка.

Но приобщение к модерну, особенно в стурктурах знания, порождает запрос на индивидуальныкй конатус, а с ним – и чувство собственного достоинства. Своего собственного,  достоинства своего жилища и т.п. Так возникает совершенно чуждый системе запрос на «личное право». А занчит – и на собственнсоть (т.е. «буржуазность»).

И тогда возникает столкновение двух абсолютно разных систем производства конатуса, перманентный гносеологический диссонанс. Который быстро станновится и политическим диссонансом.

И вотпохоже, что две эти системы сейчас вступают во все обостряющееся противостояние. В тех, кто имеет ощущение лиичного конатуса, возникает второй род гоббсовских страхов – потери всего, что обеспечивает индивидуальный конатус («собственность»). при чем совсем не толькпо и не столько у простых смердов, сколько у тех, кто пользуется привилегиями власти. Но и у смердов тоже, конечно.

И это значит, что по всей конструкции бегут трещины, ибо раскол на два рода конатуса внутри слуг деспота  приводит в столкновение  два вида страха. Страх пиздюлей, если по-простому, вступает в столкновение со страхом потери своего как бы даже и природного индивидуального права на то, что обеспечивает жизнь. Если грубо, то сознание собственнсоти приходит в прямое столкновение с сознанием власти ( понимаемой в педагогоснком смысле воли деспота, исходящей от Бога, а не смердов).

А значит – возникает и запрос на «расколдовывение» (политическую секуляризацию), и вообще переполагание суверена «снизу». так что сталкиваются и две логики конструирования суверена.

Вот что лежит за простым запросом воров и жуликов на «фиксирование  уйкраденного в виде собственнсти» Понятно, что проще всего решить тему простым переводом отжатого туда, где собственнсотьи власть уже давно разделены. Но к счастью, источники отжатия невозможнно вывезти в швейцарский банк, надо искать какие-то местные способы отделить их как собственнсоть от власти деспота. Этот страх – сущетсвенно другой, чем страх интенсификации пиздюлей, эманируемых деспотом «от Бога».

«Фошызм», которым пугают смердов и себя собственники власти, – подвижный палимпсест, позволяющий гибридизировать оба страха. Там сразу заданы и силы, которые отнимут индивидуальюный конатус, и силы разрушения коллективного деспотического конатуса, и страх господень, т.е. страх абсолютного источника пиздюлей, т.е. Деспота, который может и осерчать и отнять все, принадлежащее ему по праву.

это, конечно, лишь очень общая рамка происходящего. Внутри нее огромное количество сложных проблем, которые могли бы составить педагогонскую политическую мысль. Но увы, никакого сгущения в вопрошании внутри этой рамки не происходит. Что тоже,конечно, наверняка не случайно и есть один из эффектов всей этой системы экспонирования страхам.

удивительно, что столь очевидная тема естественного права, общественного договора и т.п. – всего того, что и составило европейскую политическую мысль, дало ей ее энергию и эргон -просто отсутствует в современном поле дискуссий о «судьбах педагогонии». Даже сформулировать сам вопрос о праве народа на восстание против узурпатора пока не случилось. Это значит, что модель коллективного  конатуса пока еще очень сильна, а магма рождающегося индивидуальюного конатуса пока еще клубится слишком глубоко.

Но мы знаем, что вулканы имеют свойство извергаться внезапно. Вот тогда все будет сформулировано очень быстро, а про деспота, ниспосланного Богом во спасение, все забудут в один момент. И обнаружится,  что деспот-то – голый и никчемный кусок ботокса.