Власть понимает необходимость реформы экономики, и нельзя сказать, что она бездействует, но все ее действия дают почему-то обратный результат. “В 1988 году на фоне обостряющихся бюджетных и финансовых проблем, — вспоминал Егор Гайдар, — начался так называемый перевод предприятий на полный хозяйственный расчет, что укрепляло независимость директоров предприятий, расширяло свободу их маневра. Были установлены нормативы распределения прибыли без изъятия ее свободных остатков. Но одновременно не вводилась финансовая ответственность предприятия за результаты его хозяйственной деятельности. Общий итог: внесенные в иерархическую экономику разрозненные, несистематические изменения ускорили нарастание экономических диспропорций”. Если сказать чуть менее “научно”, власть еще и не думала ни о какой приватизации, а директора уже занимались ею потихоньку: “разрастался черный рынок, за которым у государства не было никакого контроля”.

Время реформы уходило бесплодно и неостановимо, а руководству страны все еще хотелось что-то изменить, ничего не меняя. “Джермен Гвишиани, (директор одного из институтов, готовивших предложения для правительства. — В. К.), — вспоминал Гайдар, — вернувшись от Рыжкова, подтвердил: политическое руководство страны не готово к столь радикальным преобразованиям…”

“Наши слова” в речах Горбачева экономисты этого института уловили только после его поездки в Красноярск, где ему пришлось выслушать немало неприятных вопросов об исчезающих из магазинов товарах и т. п., и, “вернувшись в Москву, он провел подряд несколько совещаний, явно пытаясь понять, что же не так, в чем ошибка, почему реформы не дают ожидаемых результатов”. Увы, его коллеги по Политбюро предпочитали рассуждать о “деструктивных силах”, разваливающих экономику.

“Кто эти деструктивные силы? — возмущенно спрашивали демократы. — Как им удалось в короткий срок развалить экономику огромной страны? На чей счет следует отнести антиалкогольную кампанию или <…> безграмотную организацию кооперативного сектора, вызывающую естественное раздражение людей? Ответ может быть один: эти деструктивные силы — непонимание и некомпетентность” (Г. Явлинский).

Между тем грамотные экономисты в стране были; правительство, официально взявшее курс на реформы, могло привлекать (и привлекало!) их к своей работе, но… “Абалкина привлекли для обсуждения основного проекта. Была надежда… Помню, подкарауливал его в институте или дома, ехал с ним в машине на Старую площадь. Мы обсуждали детали, понимая друг друга. Но потом двери за ним закрывались и все куда-то пропадало” (Г. Явлинский).

Это особая, загадочная вязкость высших партийных и правительственных инстанций собственно и составляла суть системы, стиль ее действий. “Послушными исполнителями, винтиками становились не только референты, инструкторы и другие „нижние чины“, но и секретари ЦК, члены Политбюро. <…> Всемогущий Генеральный секретарь <…> тоже был рабом системы, одним из ее винтиков”. Г. Х. Шахназаров вспоминает, как проходило обсуждение документов, подготовленных для XIX партконференции: “Е. К. Лигачев заметил, что к общечеловеческим интересам нужно добавить классовые. Ю. Ф. Соловьев посоветовал напомнить о незыблемости однопартийной системы, „поскольку КПСС способна обеспечить многообразие мнений“. В. В. Щербицкий сказал, что не отработан механизм: как при демократизации сохранить за партией политическую власть? Михаил Сергеевич не стал настаивать…”

Эпизод прелюбопытнейший! Показывающий многое из того, как на самом деле устроена партийная власть. Г. Г. Шпет, напомним, утверждал, что уже в начале тридцатых идеология превратилась в политический волан. Это так. Но переброска им была довольно тонкой наукой. Всякий посыл и тем более отражение означали нечто… Но вот чт\? В данном случае все три посыла были заявлением о непокорности. Именно поэтому их и следовало встретить молчанием, даже поблагодарить. Ибо, в самом деле, что может Генеральный секретарь КПСС возразить против необходимости “сохранить за партией политическую власть”? Ответ мог быть дан только в иное время и в иной плоскости. Он и был дан, хотя далеко не сразу, а 11 марта 1990 года, когда Пленум ЦК по предложению Горбачева решил отказаться от конституционных гарантий монополии КПСС на власть и ввести институт президентства СССР.

На более низких этажах партийно-хозяйственной номенклатуры оформление своих притязаний “правильными словами” имело значение еще большее. Условность произносимых речей являла собой мощный фильтр, сквозь который из принимаемых наверху решений просачивалось вниз только то, что было выгодно партийно-хозяйственной номенклатуре.

И все-таки мне трудно согласиться с рядом ученых, утверждающих, что силами, “определившими направление и характер реформирования советской системы, <…> была советская номенклатура, тяготившаяся коммунистическими условностями и зависимостью личного благополучия от служебного положения”. Номенклатура, безусловно, играла важную роль, но характер реформирования определялся борьбой между нею, реформаторской верхушкой во главе с Горбачевым и низовым демократическим движением, формировавшимся в ходе этой борьбы. Причем замедление процесса реформ было на руку номенклатуре, а всякое решительное продвижение сужало коридор ее возможностей.

Целям номенклатуры, естественно, служило и замедление политических реформ, создание громоздких дублирующих структур власти — Съезда народных депутатов и Верховного Совета СССР. “Сейчас трудно говорить о последовательности событий при „бессъездовском“ варианте, — пишет Г. Х. Шахназаров, — когда вместо достаточно многоголосого собрания <...> был бы создан оптимальный по численности парламент. Одно можно предположить: это помогло бы повести политические преобразования не взрывным революционным путем, а более спокойным реформистским”.

Вывод сомнительный. Консерваторы переиграли сами себя. Они предполагали выпустить пар в свисток, в говорильню, но говорильня обернулась делом весьма продуктивным, ибо потребности общества прежде всего должны быть осознаны. Осознанные, они так или иначе, не реформистским, так революционным путем, но всегда прокладывают себе дорогу. Разрушение коммуникативной атомизации было, по сути, главным условием выхода общества из состояния коммунистической спячки и покорности.

Не случайно лето после Первого съезда народных депутатов стало временем окончательной структуризации политического пространства. Временем не только пустеющих прилавков и роста преступности, но и многотысячных митингов, на которых критике подвергалось не только правительство Н. Рыжкова, но и сам Горбачев.

Торможение реформ консерваторами заставило демократов “искать место прорыва” — ту властную структуру, которая наконец-то всерьез возьмется за реформу экономики и остановит сползание страны к хаосу. Каждое торможение реформ, проводимое в интересах партхозноменклатуры, одновременно резко сужало коридор ее возможностей, ибо ускоряло развал Союза. 12 июня 1990 года Первый съезд народных депутатов РСФСР почти единогласно принял Декларацию о государственном суверенитете РСФСР. Считается, что двоевластие — всегда и безусловно плохо, но… В истории России не раз складывались ситуации, когда именно двоевластие позволяло сыграть решающую роль третьей силе — демократической интеллигенции или народным массам. Признаком оживления общества в это время можно считать и появление альтернативных (созданных вне правительственного задания) программ экономических реформ. Но что бы ждало их в условиях единого властного центра? В лучшем случае — судьба популярной брошюры.

Зимой 1990 года встретились и разговорились трое молодых экономистов — Г. Явлинский, А. Михайлов и М. Задорнов. Говорили 10 часов подряд, а затем сели и за 20 дней написали программу перевода экономики на рыночные рельсы “400 дней доверия”. Они так мало надеялись на ее реализацию, что вначале она была пущена по рукам и к Ельцину попала случайно — с чужим названием “500 дней” и как программа реформирования экономики России, а не всего СССР. Однако только что родившийся альтернативный центр власти действовал с революционной скоростью и напором: Явлинский стал заместителем председателя Совмина РСФСР и председателем Государственной комиссии по экономической реформе (по его собственному выражению, “заместителем царя по революциям”). “Заместитель по революциям”, как и положено, проявил дерзкую инициативу, и вскоре между Горбачевым, Ельциным, Рыжковым и Силаевым была достигнута договоренность о разработке совместных мер по проведению экономических реформ. Созданная Явлинским и академиком С. Шаталиным группа за три месяца подготовила не только программу, но и весь пакет необходимых для ее реализации постановлений. Они очень спешили…

Возникла уникальная возможность. Во-первых, чем раньше началась бы реформа, тем легче удалось бы ее провести. Во-вторых, совместная программа естественным образом прекращала “войну законов”, останавливала “парад суверенитетов”. И в-третьих, еще не поздно было начать реформу со стабилизационных мероприятий, без раскрутки бешеной инфляции и всех сопровождающих ее прелестей.

Но!.. Все это не отвечало интересам партхозноменклатуры, которая еще не закончила формирование первоначальных капиталов. Председатель правительства Рыжков вышел с альтернативными “Основными направлениями” и пригрозил отставкой. Горбачев, верный своему “центризму”, выступил за объединение двух программ, что было, разумеется, невозможно — они строились на разных принципах. Но нашлись академики, взявшиеся и за эту работу, — ведь, как известно, в СССР можно было скрестить даже ежа и ужа, получив полтора метра колючей проволоки.

“Что осуществить экономическую реформу в 1990 г. было легче, чем в 1992-м, — очевидно, — пишет Г. Шахназаров, — но эта „легкость“ сама по себе обещала быть достаточно тяжелой — вот почему Горбачев решил продолжить поиск более щадящей, менее болезненной для общества программы”. Странная логика! Ведь основным “утяжеляющим” будущую реформу фактором было время — процесс развала Союза и его экономики нарастал стремительно.

Тут, впрочем, необходима еще одна оговорка. Ряд экономистов впоследствии оценивал программу “500 дней” как утопическую. “Если беспристрастным глазом специалиста, — писал, например, Гайдар, — то многие из ее сюжетов нельзя воспринимать без улыбки”. Допустим. Но с этой программой были связаны громадные надежды общества, а это, безусловно, облегчило бы ее реализацию. Это — во-первых. Во-вторых, я всегда склонен верить тем пророкам, чьи пророчества сбываются. “Этап стабилизации экономики, — писали авторы „500 дней“ 2 января 1991 года в „Известиях“, — хотя и останется тем же по смыслу, будет иным по набору мер. Снижение жизненного уровня населения будет значительным еще до стабилизации. Любая программа в такой обстановке по необходимости приобретает более жесткий характер — слишком серьезно изменяются стартовые условия реформы, слишком быстро закручивается инфляционная спираль и нарастает развал потребительского рынка”. Что не сбылось из этого, господа? По-моему, сбылось все!