В апреле социолог Алена Леденева, профессор Школы славянских и восточноевропейских исследований Лондонского университета, представила в Москве свою книгу «Может ли Россия модернизироваться? Система, сеть власти и неформальное управление». Slon попросил Леденеву объяснить текущие политические процессы в России с точки зрения ее теории системы.

– Показательные и непоказательные дела против коррупционеров: дело Сердюкова, дело Минобороны и дело Скрынник. Попытки закрыть для чиновников возможность иметь иностранную собственность. Oсобый контроль администрации президента над декларациями. Встречаются самые разные объяснения этих процессов. Как их интерпретируете вы?

– Я предлагаю посмотреть на эту ситуацию не с точки зрения отдельных факторов, как то: Путин, личные конфликты, разборки силовых кланов, необходимость показательных процессов, попытка занять антикоррупционную платформу оппозиции, поворотные точки институционального взросления, а с точки зрения системы, то есть результирующего вектора действия этих сил. Это даст возможность увидеть логику функционирования системы.

Понятие «система» – это механизм управления. Если подробнее, то это – сетевая модель управления, со всеми ее ручными рычагами и неформальными методами. Стабильность – самое комфортное состояние системы, и она постоянно к нему стремится, распознавая, кто является ее врагом и какие изменения общественной жизни будут мешать ее воспроизводству. Системные тенденции конвертируются в сигналы, которые считываются и предопределяют действия, необходимые для того, чтобы перенастроить баланс сил.

12 лет до третьего срока Путина были годами стабильности системы. Некоторые аналитики описывают путинскую систему в терминах неосоветской модели, то есть использования административно-командных методов в контекстах, которые для этого были не предназначены, а именно: рыночных отношений в экономике, конкурентных выборов, свободных медиа, независимого арбитражного суда.

«Советскость» путинской системы ассоциируется и со стабильностью кадров. Возникло понимание, что Путин своих не сдает, что бывших не бывает, что надо пытаться работать с тем, что есть, и что надо навести порядок и добиться экономической стабильности, разумеется, на условиях щедрого вознаграждения лояльных членов команды.

Ориентация на повышение благосостояния трудящихся, теперь в деилогизированной форме, стала ключевой установкой политического руководства, как это было и в советское время, при этом она не предполагала долгосрочных, последовательных и неизбежно болезненных форм модернизации. Эти неосоветские элементы и были ключевыми. Если добавить внешние политические факторы (новую холодную войну и цветные революции) и восстановление статуса России в международном сообществе как энергетической супердержавы – то, кажется, что можно и согласиться с подходом аналитиков: все течет, а система не меняется.

Но, с моей точки зрения, для будущего гораздо важнее понять отличия, а для этого нужно проанализировать, что происходило в системе и что способствовало ее изменению изнутри.

Прежде всего, в результате монетизации экономики произошла радикальная переориентация интересов элиты с привилегированного доступа на привилегированное владение.

Коммунистическая элита – так называемая номенклатура – всегда работала на сохранение власти системы. Она была практически неотделима от системы привилегий, которая была централизована и организована так, что каждый член номенклатуры зависел от своего рабочего места и жил доступом к тем привилегиям (госдача, машина с водителем, выезд за границу), которые в качестве стимулов предоставляла советская система. Люди дорожили партбилетом не только по идеологическим соображениям, но и потому, что выпадение из системы грозило им потерей карьеры, а их семьям – потерей всех привилегий. Ниши общества, в которых можно было существовать внесистемно, были предельно ограничены по форме деятельности и возможностям. В постсоветском варианте системы благодаря развитию бизнеса эти ниши разрослись и стали гораздо более привлекательными. Оказалось, что можно быть несистемным бизнесменом (до определенного уровня), а чиновникам их статусные и системные привилегии можно конвертировать в личное владение, то есть получить, приватизировать, продать активы и даже увезти деньги за границу, где их, например, можно инвестировать в частную собственность.

Что это означает? Для системы это означает страшную вещь.

Ведь если ваше право собственности защищено, вы могли бы стать материально независимым от системы, то есть ваша лояльность системе могла бы встать под вопрос, а ваши личные интересы могли бы войти в противоречие с системными.

В целях самосохранения система не должна этого допустить, вы должны быть привязаны к ней. В каком-то смысле эта привязка осуществляется за счет слабости прав собственности, потому что пока у вас можно отобрать бизнес, вы всегда немного на крючке. Более того, это делает вас лояльным членом команды, сговорчивым чиновником, системным бизнесменом и тому подобное. В обмен недостаточно закрепленных прав на собственность элита получает беспрецедентный доступ к ресурсам и эксклюзивным формам обогащения. Естественно, вы должны понимать, что вам придется оставаться в системе, чтобы не потерять то, что вы посчитали своим.

Вторая важная тенденция внутреннего изменения системы связана с технологической составляющей власти. Проиллюстрирую это примером «вертушки» (или «кремлевки»). В советское время это была сеть правительственной спецсвязи: в большинстве своем чиновники были привязаны к своим телефонам и, следовательно, к своим кабинетам. Существовали писаные и неписаные правила пользования вертушкой. Например, вы должны были быть в офисе и запирать его в целях безопасности во время своего отсутствия; если звонили сверху, полагалось встать и назвать свою фамилию. Власть была немобильной. Новые технологические и финансовые возможности снижают зависимость чиновников от системной инфраструктуры. Символом этих возможностей и новой мобильности власти в начале 2000-х стал мобильный телефон Vertu. Произошла технологическая глобализация власти, а вместе с ней и некоторая десакрализация ее атрибутов. Произошло ослабление связи «система – чиновник», у последних появилось больше индивидуальной свободы. Разумеется, Vertu тоже могут раздавать через госзакупки, а все же это не то же самое, что вертушка.

Увеличение степени свободы чиновников в смысле мобильности, средств и собственности за границей, глобального образа жизни (медицинский, образовательный, культурный и спортивный туризм; маятниковые семьи) создает проблемы для устойчивости системы.

– А тот факт, что теперь Сергей Иванов будет контролировать подаваемые чиновниками декларации?

– Делается это все теми же централизованными и далеко не прозрачными методами. Это пример того, как система пытается вернуть контроль над ситуацией со счетами за рубежом, с офшорами, с собственностью, по сути – над своими чиновниками. В свою очередь это подтверждает тезис о том, что связь системы со своими субъектами ослабляется. Это неудобно системе, власть которой основана на неформальных рычагах, перераспределении и зависимости, но удобно чиновникам, у которых появилась возможность путем правовых и неправовых доходов сложить себе состояние и распоряжаться им свободно и независимо от системы, частично выйдя, таким образом, из обоймы и из-под контроля.

– И можно себе представить реакцию Путина, когда Матвиенко публично говорит, что некоторые сенаторы предпочтут добровольно покинуть свои посты, чтобы сохранить возможность заниматься бизнесом и иметь недвижимость за границей.

– Хочу подчеркнуть амбивалентность таких фактов. С одной стороны, печально, что люди во власти выбирают личное, а не общественное. Можно было бы сказать, что это естественное продолжение их предыдущих предпочтений, реализации личной амбиции за общественный счет. Власть и обогащение стали в России синонимами.

Но все же хотелось бы отметить, что выбирая счета за рубежом, люди выбирают индивидуальную свободу и независимость от системы. А это ослабляет систему, для сохранения которой нужны контроль над ее субъектами и их зависимость.

Дополнительные степени свободы основных субъектов системы неудобны для ее воспроизводства, потому что, чтобы система работала, все должны быть в спайке, в обойме, в сетях круговой поруки, если вспомнить известную песню, как гайки, болтики, и шестеренки одного большого механизма. Для этого нужны рычаги личной лояльности, для этого нужны незакрепленные права на собственность, чтобы если что не так, у вас можно было бы что-то отобрать. А если у вас счета за границей или собственность, как их отобрать? Решение Путина ввести ограничения на собственность чиновников за рубежом – это естественное развитие с точки зрения самонастройки системы. Это не демонстративный процесс, не попытка сделать популистское заявление, тем более, не попытка отобрать ключевой козырь у оппозиции, просто стало понятно, что система ослабевает, потому что, как вы сами сказали, многие чиновники просто предпочитают уволиться. Парадокс в том, что такой непатриотичный выбор чиновников на самом деле является модернизационным выбором, с точки зрения необходимости модернизировать систему. Чем больше людей в России будут работать в стандарте защищенных прав собственности, тем скорее изменится система управления, основанная на неписаных правилах, неформальных договоренностях и личной лояльности. Профессионалами, обладающими экспертизой, правовой защищенностью, безоговорочными правами собственности невозможно руководить в режиме ручного управления. Система пока не научилась рекрутировать, отбирать и продвигать свободных людей, которые не будут подчиняться ее логике. Пока что рекрутирование идет с помощью мотивационных и финансовых крючочков, на которые людей подсаживают, чтобы с ними было легко работать. На мой взгляд, ключевым фактором модернизации России является модернизация системы, в частности, неформального управления, которая лишает человека возможности несистемного поведения в рамках системы, индивидуальности, инициативы, креативности, и, самое главное, ответственности. Важно, чтобы модернизация системы была осознана и произошла изнутри, с подачи лидера. Но, скорее всего, это задача следующего поколения лидеров системы.