В Америке в конце XIX века говорили так, например, что то, что конгресс принимает в качестве law, на самом деле еще не law. Это всего лишь сочинения конгрессменов на тему, каким бы они хотели видеть law. А дальше суды определят, что есть law, а что не есть law. Это означает вот что: именно в этих странах — Англия, США — судебная власть независимая. То есть понимаете, если она независимая, если она судит по своим собственным стандартам, она независима не просто от номинального законодателя — парламента, она независима и от тех актов, которые издает парламент. Там судьи будут говорить про себя, что если мы, судьи, независимы, то именно мы будем определять, что есть law, а что не есть law. Это один из показателей развитости правовой культуры. Вот говорят, что, дескать, в континентальной Европе есть разделение права на частное и публичное, а в странах англо-саксонского права — нет. Не так. Там просто были единые стандарты правомерного/противоправного — единые и для так называемых частных лиц, или для приватных отношений, и для публично-властных акторов: для, скажем, конгресса или парламента, который издает номинальные законы. А критерий такой: нарушаются права каждого человека на самого себя и свое собственное или не нарушаются. И не важно, что вы это приватными действиями нарушаете или от имени большинства населения некий акт издаете, которым вы ограничиваете свободу договора. Не важно. Потому что вы нарушаете стандарты того, что суды защищают в качестве rights. И то, что противоречит этим стандартам, не может быть признано в качестве law, даже если за это проголосовал парламент. Вот, например, дело врача Томаса Бонхэма против Врачебной палаты, 1610 год — одно из самых первых и наиболее известных решений в этом контексте. Это практически демонстрирует, что такое юриспруденция. Один из наиболее значительных в Англии авторитетов юриспруденции — сэр Эдвард Коук — был судьей во времена Якова I. Однажды спросил его король Яков: а что ж, по-вашему, дескать, есть власть более высокая, чем королевская? А сам за спиной палку держит, да, как Лев Толстой. А он ему говорит так: есть. Там — Бог, а здесь — law. И на себя показывает: я решаю, что есть law, а не ты. По юридическим стандартам буду решать. Ты можешь меня колесовать, четвертовать, а все равно law останется таким. Так вот, дело врача Томаса Бонхэма против Врачебной палаты. Была там такая организация, которую я для простоты называю Врачебной палатой. Это официально признанный орган самоуправления врачей, сословно-цехового. И в соответствии с парламентскими актами она разбирала жалобы на врачей, споры между врачами, она лицензировала, конечно же, врачебную практику — как же без лицензии-то, понимаете? Вот она это делала. Это старая Англия. Капитализм еще только начинается. И вот по этим актам она могла оштрафовать врача, при этом половина суммы штрафа шла в распоряжение председателя палаты. И однажды она оштрафовала некоего Томаса Бонхэма, а он обратился в соответствующий королевский суд. И судья Эдвард Коук как раз разбирал это дело, и он постановил, что, с одной стороны, все верно — по парламентским актам все верно. На что Бонхэм жалуется? На то, что необоснованно палата его оштрафовала. Но ведь он, коронный судья, Эдвард Коук — он не разбирается в вопросах медицины. Он говорит: для того чтобы определить, обоснованно или не обоснованно, я должен был бы обратиться за экспертизой. Куда? Во Врачебную палату, которая свой вердикт уже вынесла. Так вот на этом основании следовало бы в иске врачу Томасу Бонхэму отказать. Однако из наших книг мы знаем, продолжает Эдвард Коук, что никто не может быть судьей в своем деле. Это один из принципов, на которых строится все наше правосудие. И никакой парламент своим актом не может ничего здесь изменить, отменить и т. д. А если парламентский акт нарушает этот принцип, мы такой парламентский акт просто не признаем в качестве law, и мы его не применяем. Вот на этом основании иск Томаса Бонхэма — удовлетворить. Ибо у Врачебной палаты нет полномочий штрафовать врачей. А парламентский акт? А он ничтожен с нашей точки зрения. Потому что он нарушает принцип nemo judex in propria causa, то есть «никто не судья в собственном деле».