ЭПИЗОД 2: «НАВЯЗАННЫЙ КОНСЕНСУС» (2000—2010)

Казалось бы, переход президентской вла­сти от Ельцина к Путину в начале 2000-го открывал новые возможности для успешного институционального строительства в России. Но, получив доступ к позиции доминирую­щего актора, Путин не имел никаких сти­мулов ее ослаблять; напротив, исправление институциональных патологий в 2000-е годы оказалось (в полном соответствии с выска­зыванием Дугласа Норта) направлено не на повышение эффективности институтов, а на их ослабление и на снижение автономии подчиненных акторов. Именно эти цели и преследовали институциональные измене­ния 2000-х, связанные с рецентрализацией государства и переформатированием рос­сийской электоральной и партийной систем. Хотя формальное распределение полномо­чий между президентом и иными акторами российской политики на первых порах не претерпело изменений, сам характер их взаимодействий качественно изменился. «Картельные соглашения» элит при Ельцине распадались из-за низкой эффективности институтов, побуждавшей подчиненных акторов искать автономии по отношению к доминирующему актору, который был не способен устойчиво защищать свои позиции. При Путине условия новых «картельных соглашений» приобрели характер «предло­жения, от которого невозможно отказаться», или своего рода «навязанного консенсуса».
В свою очередь, доминирующая стратегия «лояльности» Путину со стороны подчинен­ных акторов была вызвана недостатком у них ресурсов для «протеста» [24]. Для Путина изначальный выбор в пользу кооперации, а не подавления был обусловлен обстоятель­ствами его прихода на политическую сцену в качестве доминирующего актора. В начале 2000-х годов его преобладание в контроле над ресурсами было относительным, а не абсолютным, поэтому и цена подавления противников была весьма высокой. Это с особой отчетливостью обнаруживается на фоне предшествующего десятилетия жестких межэлитных конфликтов, низкой эффективности институтов и высокой неопределенно­сти. Кооперация с подчиненными акторами была выгодна для Путина, который благода­ря этому увеличил свой контроль над ресур­сами и успешно ослаблял своих младших партнеров посредством тактики «разделяй и властвуй» [25]. Такая констелляция во многом определялась неформальным торгом под­чиненных акторов с доминирующим и между собой в рамках «навязанного консенсуса», а не посредством значимой электоральной конкуренции. Но условия хрупкой сделки оказались нарушены, когда доминирующий актор смог сосредоточить в своих руках объем ресурсов, позволивший резко снизить цену подавления.
С начала 2000-х годов Государственная дума поддерживала почти все президентские законопроекты независимо от их содержа­ния, а преобразованная в «Единую Россию» (ЕР) «партия власти» обладала большинством мест в нижней палате [26]. Парламентское доминирование партии, обусловленное имплицитной коалиционной политикой пар­тии на думских выборах 2003-го, изменения­ми думского регламента и формированием «сфабрикованного сверхбольшинства» [27], позволило ЕР получить более чем 2/3 дум­ских мандатов. У ЕР, так и не ставшей авто­номной от президентской администрации, которая руководила ею по принципу «внеш­него управления» [28], не было стимулов к укреплению Думы. Более того, провозгласив устами своего лидера Бориса Грызлова, что «парламент — не место для дискуссий», она сознательно превратила его в маловлиятель­ный и малозначимый институт. В дополнение к этому Путин создал федеральные округа по всей территории страны, назначив своих представителей с полномочиями коорди­нировать деятельность федеральных мини­стерств и ведомств в регионах, а также кон­тролировать использование федерального имущества и средств федерального бюджета. Ресурсы региональных лидеров, прежде рас­полагавших полнотой власти в своих «вотчи­нах», были серьезно ограничены, а в верхней палате парламента — Совете Федерации — их сменили назначенные чиновники, после чего палата утратила всякое политическое значе­ние. Президент же получил право распускать региональные легислатуры и отстранять от должности глав исполнительной власти регионов в случаях нарушения ими федераль­ных законов [29]. Одновременно Путин начал атаки на независимые СМИ, большинство из которых были вынуждены прибегнуть к самоцензуре и/или перешли под прямой либо косвенный контроль государства или связанных с ним бизнес-групп. Путин заявил о «равноудаленном» подходе государства к бизнесу в обмен на отказ последнего от уча­стия в принятии ключевых политических решений, в то время как несогласные с этим подходом были подвергнуты преследовани­ям, наиболее ярким примером чего стало «дело Юкоса» [30]. Резюмируя, можно сказать, что после 2000 года Путин не только добился прекращения конкуренции элит, но и смог осуществить институциональные изменения, ослаблявшие позиции всех политических акторов, кроме доминирующего. В итоге пре­зидентская администрация превратилась в единственный центр институционального строительства в стране, а главной целью политики институциональных изменений стало формальное закрепление монополии правящей группы на власть и на извлечение ренты [31].
Если на первом этапе и рецентрализация, и реформирование электоральной и партий­ной систем в качестве побочных эффектов стимулировали некоторое ослабление про­извола субнациональных авторитарных режимов и даже рост политической конку­ренции на региональных и местных выбо­рах, то новый раунд институциональных изменений, начатых после 2003—2004 годов, повлек за собой упадок и разложение (и без того слабых) демократических институтов. После 2003-го Кремль инициировал новую волну реформ, направленных на дальнейшее ограничение поля политической конкурен­ции. К ним следует отнести: повышение барьера для прохождения списков партий в Государственную думу (и в большинство региональных легислатур) с 5 проц. до 7 проц. и принятие в новой редакции закона о политических партиях, ужесточившего орга­низационные требования и требования член­ства при регистрации политических партий на фоне перерегистрации ранее созданных партий на новых условиях. Это существенно повысило входной барьер на российском рынке партийной политики: создание новых партий стало крайне затруднительным, а численность партий в 2003—2008 годах сокра­тилась с 46 до 7. Кроме того, запрет на соз­дание предвыборных блоков сделал крайне затруднительным выживание малых партий. Реформа избирательной системы на думских выборах (замена смешанной системы голо­сованием за закрытые партийные списки) повысила партийную дисциплину внутри ЕР и лояльность ее депутатов Кремлю, позволив ЕР достичь электорального доминирования по итогам думских выборов 2007-го. Успеху «Единой России» способствовало немало факторов, начиная от высокого уровня мас­совой поддержки Владимира Путина и закан­чивая несправедливым характером выборов, но вместе с тем ни одна иная партия не способна была представить адекватную аль­тернативу «партии власти». Кроме того, при­нятие Думой новых законов, усиливавших государственный контроль над общественны­ми организациями и ставивших их в зависи­мость от органов власти, а также изменение правил проведения публичных мероприятий развязывали властям руки в том, что касается предотвращения антисистемной мобилиза­ции в рамках гражданских общественных инициатив и силового подавления протест-ных акций (масштаб которых в России, впро­чем, оставался невысок на протяжении всего постсоветского периода).
Начиная с 2003-го, по инициативе пре­зидентской администрации, на выборах региональных легислатур была принуди­тельно введена смешанная избирательная система, призванная закрепить влияние в регионах общефедеральных партий и, пре­жде всего, главного орудия Кремля — «Единой России» [32]. Но эта мера дала лишь ограни­ченный эффект с точки зрения усиления контроля Центра над локальными лидерами. Напротив, в 2003—2004 годах ЕР добивалась успехов на региональных и местных выборах лишь там, где отделения этих партий сами находились под контролем губернаторов и/ или мэров городов. У тех же не было стиму­лов класть все яйца в одну корзину, поэтому они распределяли свою поддержку между разными партиями и блоками, созданными подконтрольными им отделениями общена­циональных партий. Хотя стимулирование межпартийной конкуренции само по себе рас­ширяло набор политических альтернатив на региональном и местном уровнях и в перспек­тиве могло бы способствовать подрыву субна­ционального авторитаризма, такое развитие событий не входило в планы лидеров страны, заинтересованных прежде всего в удержании власти в ходе федеральных выборов 2007— 2008 годов. Такой исход мог быть обеспечен, помимо прочего, включением субнациональ­ных «политических машин» в состав общена­циональной «колонны». Поэтому принятое Центром в 2004-м решение об отмене выбо­ров глав исполнительной власти регионов стало логическим продолжением политики рецентрализации. Введение фактического назначения глав исполнительной власти реги­онов, по сути, означало новый неформальный контракт между Центром и локальными лиде­рами, который решал проблему взаимных обязательств, ранее препятствовавшую пре­вращению «Единой России» в доминирующую партию [33]. Институциональные изменения также порождали новые стимулы для локаль­ных лидеров, вынуждая их быть лояльными ЕР и при этом не оставляя им прежних воз­можностей для диверсификации политиче­ских инвестиций [34]. Вряд ли следует удивлять­ся тому, что на думских выборах 2007-го 65 из 85-ти глав исполнительной власти регионов вошли в список ЕР, хотя еще на думских выбоpax 2003-го в нем значилось менее половины региональных лидеров [35]. Способность кон­тролировать электоральный процесс любы­ми средствами, а отнюдь не эффективность регионального и местного управления обе­спечивали выживание назначенных Центром региональных лидеров и в ходе федеральных выборов 2007—2008 годов, и в последующий период. Компромисс между федеральными и локальными лидерами, достигнутый по схеме «монопольное сохранение власти в обмен на "правильные" результаты голосования» [36], стал не просто важнейшей составной частью российского авторитаризма, но и был закре­плен институционально.

В конце концов, институциональные изме­нения 2000-х закрепили «навязанный консен­сус» российских элит, уничтожив возможные альтернативы статус-кво и/или сделав их цену для всех акторов запретительно высо­кой. Доминирующий актор смог закрепить свое монопольное господство, сравнительно безболезненно передав пост главы государ­ства подобранному им лояльному преемнику (Дмитрию Медведеву). Хотя оппозиционно настроенные наблюдатели связывали со сменой президента России свои надежды на институциональную либерализацию, у нового главы государства не оказалось ни стимулов, ни ресурсов для радикальных реформ в этом направлении. Предпринятые в ходе его пре­зидентства институциональные изменения в основном выступали средством «тонкой настройки», призванной частично исправить некоторые «перегибы» прежних преобра­зований, предпринятых его предшествен­ником. Такие шаги, как формальные отчеты правительства перед Думой, снижение требований к численности политических партий при их регистрации с 50 тыс. до 45 тыс. чле­нов, предоставление 1—2 мест в Думе парти­ям, получившим от 5 до 7 проц. голосов на выборах, наделение партий, победивших на региональных выборах (читай — ЕР), правом предлагать президенту кандидатуры на посты губернаторов регионов (наряду с частичным обновлением самого состава губернаторского корпуса), были явно косметическими. Да и отдельные шаги по оживлению созданных ранее второстепенных политических инсти­тутов (Общественная палата, всевозможные консультативные советы и т. д.) имели откро­венно имитационный характер. Но важней­шим институциональным преобразованием периода президентства Медведева стали поправки в Конституцию, которые продлева­ли срок президентских полномочий с 4 до 6 лет и срок полномочий Думы с 4 до 5 лет, что, безусловно, было направлено на сохранение статус-кво в политическом устройстве стра­ны. Период президентства Медведева в этом отношении демонстрировал консолидацию российского политического режима на фоне отсутствия значимых акторов, способных бросить ему вызовы; даже глубокий экономи­ческий спад, вызванный глобальным кризи­сом 2008—2009 годов, не создал существен­ных стимулов для подрыва статус-кво и/или для новых реформ. Иными словами, главным результатом институциональных изменений 2000-х в России стала целенаправленная «порча» политических институтов, максими­зировавшая прибыль правящих групп за счет усугубления тяжелых «детских болезней» периода 1990-х годов и последующего их перерастания в хронические заболевания.

Альтернативный вариант развития собы­тий предполагает, что правящая группа может предпринять попытку решить проблемы неэффективности институтов или избавиться от реальных и потенциальных вызовов своему доминирующему положению (эти цели могут преследоваться одновременно) посредством «жесткой руки», то есть с помощью полного или частичного демонтажа демократическо­го «фасада» ряда нынешних институтов и их замены сугубо авторитарными механизмами управления при сохранении институциональ­ного «ядра» неизменным. Трудно предсказы­вать те конкретные шаги, которые могут быть сделаны Кремлем на этом пути, однако вполне возможны различные ограничения деятель­ности политических партий и общественных объединений (включая и «лояльные» властям), кардинальный пересмотр законодательства и правоприменительной практики в направле­нии расширения полномочий правоохрани­тельных органов и спецслужб и дальнейшего ограничения прав и свобод граждан, свертыва­ние деятельности и/или последующий упадок второстепенных институтов и т. д. Более ради­кальные версии могут включать в себя еще боль­шее сужение полномочий парламента путем «добровольного» делегирования исполнитель­ной власти права принимать законы с их после­дующим утверждением Государственной думой и Советом Федерации, а также аналогичное делегирование региональными органами вла­сти части своих полномочий Центру. Наконец, логическим следствием движения по этому пути может стать принятие новой Конституции стра­ны, избавленной от рудиментов эпохи «лихих девяностых» в виде деклараций прав и свобод граждан, норм о приоритете международных обязательств России перед внутренним зако­нодательством и прочих либеральных положений. Не приходится рассчитывать на то, что эти меры повысят эффективность российских политических институтов: коррупция, «борьба башен Кремля» за передел ренты и нарастание проблем принципал-агентских отношений не исчезнут, а приобретут иные формы. Наоборот, они могут повлечь за собой рост затрат на под­держание институционального равновесия в результате увеличения издержек контроля и подавления, с одной стороны, и побочных пла­тежей «силовикам» — с другой.
Не следует ожидать, что подобные инсти­туциональные изменения сами по себе могут спровоцировать нарушение равновесия, даже если расширение репрессивных практик начнет угрожать значительной части прежде лояльных акторов или тем или иным «несо­гласным» с правящей группой — по крайней мере до тех пор, пока «уход» в форме отъезда из страны будет оставаться для них более доступной альтернативой «протесту» против статус-кво. Во всяком случае, опыт режима Лукашенко в Белоруссии говорит о том, что в отсутствие реалистических альтернатив неэффективные репрессивные автори­тарные режимы могут длительное время поддерживать институциональное равно­весие, сохраняя статус-кво «по умолчанию». Основные сходства и различия описанных вариантов сведены в таблицу 1.
Описанные варианты российской инсти­туциональной эволюции — «загнивание» и «жесткая рука» (соответствующие ориентациям сегментов российской правящей группы, которых на журналистском жаргоне принято называть «либералами» и «силовиками») представляют собой своего рода «идеальные типы». Реальная практика институциональ­ных изменений в российской политике может представлять собой ту или иную комбинацию этих вариантов или непоследовательное чередование их элементов. Но возможна ли альтернатива этим вариантам, предпо­лагающая улучшение качества российских политических институтов и при этом их постепенную мутацию из авторитарных Савлов в демократических Павлов? На этот вопрос следует ответить отрицательно, если опираться как на теоретические ожидания, так и на опыт функционирования российских политических институтов в 1990-е и особенно в 2000-е годы. Эти институты в своем нынеш­нем состоянии принципиально несовмести­мы с демократией, достойным правлением и верховенством права. Вот почему демократи­зация и политическая модернизация России, если и когда они произойдут, потребуют не эволюции ныне существующих политических институтов, а их демонтажа и замены совер­шенно иными механизмами власти и управле­ния, которые необходимы для решения задач реформ. При этом успех на пути полного пересмотра политики институционального строительства отнюдь не гарантирован, а качество самих институтов в ходе этого про­цесса (по крайней мере, на первом этапе), вполне вероятно, даже снизится. Эти издерж­ки будут возрастать тем больше, чем дольше сохранится в России нынешнее институцио­нальное равновесие.

Почти два десятилетия политики инсти­туционального строительства в России при­вели страну в тупик «институциональной ловушки» господства неэффективных авто­ритарных политических институтов. Эти институты, самоподдерживающиеся и уко­реняющиеся в политической жизни страны, стали продуктом деятельности российского политического режима и служат важней­шим инструментом, обеспечивающим его функционирование. Но эти институты также служат и важнейшим тормозом для развития России, препятствуя политиче­ской конкуренции элит за голоса избирате­лей, подотчетности и ответственности орга­нов власти, а также эффективности управле­ния на всех уровнях.Российские политические институты в их нынешнем виде уже нельзя улучшить: их можно только уничтожить. В ближайшие годы станет яснее, возможны ли в принципе демонтаж и замена российских политических институ­тов мирным путем, либо эти институты ока­жутся несовместимы с дальнейшим суще­ствованием России как таковой.
Примечания:
1. North D. Institutions, Institutional Changes, and Economic Performance. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1990. P. 16.
2. См. обзор: Заостровцев А. Модернизация и институты: Подходы к количественному измерению. СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, Центр исследований модернизации. Препринт М-04/09, 2009 http://www.eu.spb.ru/images/M_center/za … n_inst.pdf (доступ 19сент. 2010).
3. Przevjorski A. Democracy and the Market: Political and Economic Reforms in Eastern Europe and Latin America. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1991; HigleyJ., BurtonM. Elite Foundations of Liberal Democracy. Lanham MD: Rowman and Littelfield, 2006.
4. Olson M. The Rise and Decline of Nations: Economic Growth, Stagflation, and Social Rigidities. New Haven: Yale Univ. Press, 1982.
5. VachudovaM. Europe Undivided: Democracy, Leverage, and Integration after Communism. Oxford: Oxford Univ. Press, 2005.
6. HaleH. Regime Cycles: Democracy, Autocracy, and Revolution in Post-Soviet Eurasia // World Politics. 2005. Vol. 58. No 1. P. 133-165.
7. HaleH. Op. cit.; FishM.S. Democracy Derailed in Russia: The Failure of Open Politics. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2005; Гельман В. Из огня да в полымя? Динамика изменений постсоветских режимов в сравнительной перспективе / Полис 2007. №2. С. 81-108.
8. Заостровцев А. Указ. соч.
9. Гельман В. Указ. соч.; ГилевА. Динамика трансформаций на постсоветском пространстве в сравнительной перспективе: Устойчивость и предпосылки многообразия политических режимов/ Кандидатская диссертация. СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2010.
10. Шевцова Л. Режим Бориса Ельцина. М.: РОССПЭН, 1999. С. 87-165; McFaulM. Russia's Unfinished Revolution: Political Change from Gorbachev to Putin. Ithaca NY: Cornell Univ. Press, 2001. P. 121-204.
11. Frye T. A. Politics of Institutional Choice: Post Communist Presidencies // Comparative Political Studies. 1997. Vol. 30. No 5. P. 523-552; FishM.S. Op. cit.
12. Treisman D. After the Deluge: Regional Crises and Political Consolidation in Russia. Ann Arbor MI: Univ. of Michigan Press, 1999; Stoner-Weiss K. Resisting the State: Reform and Retrenchment in Post-Soviet Russia. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2006.
13. Гельман В. Политическая оппозиция в России: вымирающий вид? // Третий электоральный цикл в России: 2003-2004 / Под ред. В. Гельмана. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2007. С. 59-90.
14. Remington Т., Smith S., HaspelM. Decrees, Laws, and Inter-Branch Relations in the Russian Federation // Post-Soviet Affairs. 1998. Vol. 14. No 4. P. 287-322.
15. McFaulM. Op. cit. P. 300-304.
16. Голосов Г. Российская партийная система и региональная политика: 1993—2003. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2006; HaleH. Why Not Parties in Russia? Democracy, Federalism, and the State. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2006.
17. Митрохин С. Предпосылки и основные этапы децентрализации государственной власти в России // Центр — регионы — местное самоуправление / Под ред. Г. Люхтерхандт-Михалевой, С. Рыженкова. М.; СПб.: Летний сад, 2001. С. 47-87; Stoner-Weiss К Op. cit.
18. Волков В. Силовое предпринимательство. М.; СПб.: Летний сад, 2002.
19. ПаппэЯ. Треугольник собственников в региональной промышленности // Политика и экономика в региональном измерении / Под ред. В. Климанова, Н. Зубаревич. М.; СПб.: Летний сад, 2000. С. 109-120.
20. ShleiferA., Treisman D. Without a Map: Political Tactics and Economic Reform in Russia. Cambridge MA: MIT Press, 2000; ГилманМ. Дефолт, которого не могло не быть. М.: Время, 2009.
21. Colton Т., McFaulM. Popular Choice and Managed Democracy: The Russian Elections of 1999 and 2000. Wash. DC: Brookings Institution Press, 2003; HaleH. Why not Parties in Russia?
22. Митрохин С. Указ. соч. С. 74.
23. Попова Е. Программные стратегии и модели электорального соревнования на думских и президентских выборах 1995—2004 годов // Третий электоральный цикл в России: 2003—2004. С. 156—195.
24. HirschmanA.O. Exit, Voice, and Loyalty: Response to Decline in Firms, Organizations, and States. Cambridge MA: Harvard Univ. Press, 1970.
25. Wilson A. Virtual Politics: Faking Democracy in the Post-Soviet World. New Haven: Yale Univ. Press, 2005.
26. Remington T. Presidential Support in the Russian State Duma // Legislative Studies Quart. 2006. Vol. 31. No 1. P. 5-32.
27. Голосов Г. Сфабрикованное большинство: конверсия голосов в места на думских выборах // Третий электоральный цикл в России: 2003—2004. С. 39-58.
28. Гельман В. Политические партии в России: от конкуренции — к иерархии // Полис. 2008. № 5. С. 135-152.
29. Федеральная реформа 2000-2003. Т. 1. Федеральные округа / Под ред. Н. Петрова. М.: МОНФ, 2003; Федеральная реформа 2000-2004. Т. 2. Стратегии, институты, проблемы / Под ред. Н. Петрова. М.: МОНФ, 2005.
30. Волков В. «Дело Standard Oil» и «дело Юкоса» // Pro efContra. 2005. Т. 9. № 2. С. 66-91; Tompson W. Putting Yukos in Perspective // Post-Soviet Affairs. 2005. Vol. 21. No 2. P. 159-181.
31. Извлечение ренты следует рассматривать не как побочный продукт, а как главную цель и основное содержание государственного управления в современной России.
32. Голосов Г. Электоральный авторитаризм в России // Pro et Contra. 2008. Т. 12. № 1. С. 22-35.
33. ReuterO.J., Remington T. Dominant Party Regimes and the Commitment Problem: The Case of United Russia // Comparative Political Studies. 2009. Vol. 42. No 4. P. 501-526.
34. Голосов Г. Электоральный авторитаризм. С. 30.
35. Гельман В. Политические партии в России.
36. Голосов Г. Электоральный авторитаризм. С. 33.
37. Ст. 6 Конституции СССР 1977 года предоставляла КПСС официальный статус «ядра политической системы» страны (что вполне соответствовало действительности). Аналогично можно говорить об институциональном «ядре» политического режима в сегодняшней России.
38. Набравший в последнее время обороты процесс замены выборных мэров городов назначаемыми по контракту сити-менеджерами призван исправить этот «дефект».
39. Рыженков С. Локальные режимы и «вертикаль власти» // Неприкосновенный запас. 2010. № 2. С. 63-72.
40. Гельман В. Тупик авторитарной модернизации // Pro et Contra. 2009. Т. 13. № 5-6. С. 51-61.
41. Афанасьев М. Российские элиты развития: Запрос на новый курс. М.: Фонд «Либеральная миссия», 2009.
42. Травин Д. Очерки новейшей истории России. Кн. первая: 1985-1999. СПб.: Норма, 2010.
43. Полтерович В. Институциональные ловушки и экономические реформы // Экономика и математические методы. 1999. Т. 35. № 2. С. 1-37.
44. Теоретически внешние шоки могут повлечь за собой подрыв «навязанного консенсуса» и переход к открытой конкуренции акторов, что способствует пересмотру важнейших политических институтов. Однако рассмотрение гипотетического развития событий в подобном направлении выходит за рамки данной статьи.
Источник: Pro et Contra, том 14, №4-5, июль-октябрь 2010

Почти два десятилетия политики инсти­туционального строительства в России при­вели страну в тупик «институциональной ловушки» господства неэффективных авто­ритарных политических институтов. Эти институты, самоподдерживающиеся и уко­реняющиеся в политической жизни страны, стали продуктом деятельности российского политического режима и служат важней­шим инструментом, обеспечивающим его функционирование. Но эти институты также служат и важнейшим тормозом для развития России, препятствуя политиче­ской конкуренции элит за голоса избирате­лей, подотчетности и ответственности орга­нов власти, а также эффективности управле­ния на всех уровнях.Российские политические институты в их нынешнем виде уже нельзя улучшить: их можно только уничтожить. В ближайшие годы станет яснее, возможны ли в принципе демонтаж и замена российских политических институ­тов мирным путем, либо эти институты ока­жутся несовместимы с дальнейшим суще­ствованием России как таковой.