Нарратологический анализ обвинительной речи А. Вышинского на Бухаринско-троцкистском процессе.

Данное эссе ставит перед собой задачу нарративного анализа обвинительная речь А. Вышинского на Бухаринско-троцкистском процессе от 11.03.1938 года с привлечением в качестве методологической основы юрислингвистики, дисциплины возникщей на стыке лингвистики и юриспруденции. Совмещение прагмаотической сферы действия языка и нормативной сферы права в аспекте правоприменения – предмет, хорошо известный для юриспруденции и лингвистики. До сих многие существенные аспекты детерминации юридического языка естественным языком остаются вне поля зрения как юристов, так и лингвистов. Во многом это обусловлено тем обстоятельством, что юридический аспект языка не вычленен как самостоятельный предмет лингвистического изучения.Таковой предмет должен находиться в введении юрислингвистики - особой дисциплины, способной совместить специфические особенности обоих направлений детерминации любых явлений, находящихся на стыке языка и права В науке о праве он традиционно изучается с позиций, формулируемых как лингвистические аспекты законодательной техники и толкования законов. В лингвистике весьма распространенным является положение о том, что юридический язык – один из подстилей литературного языка наряду с другими подстилям, поэтому лингвистический подход к юридическому языку заключается в приведении его к литературной нормативности и толковании текстов с позиций общеязыковой нормативности (что полностью аннулирует главную особенность этих текстов – нормативность в юридическом смысле этого слова). Но возможен и другой подход, предполагающий наличие у юридического языка, как и других феноменов языко-правовой зоны, специфического качества, невыводимого в полной мере из литературного субстрата, и этот "прирост" относится не к периферии названной зоны (так сказать, "филологической инкрустации" продукта собственно юридической техники), а к ее сущности. Язык и искусство, язык и наука, язык и религия также образуют подобные зоны, и вопрос о специфике языка науки, религии или художественной речи всякий раз актуализируется, когда эти зоны рассматриваются с позиций основных функции тех сфер, которые язык "обслуживает".
Относительная условность такого языка, разумеется, необходима. Й. Хейзинга убедительно вскрыл глубокую связь игры и правосудия, подчеркнув тем самым некоторую оторванность языка (правил) правосудия от непосредственной ("серьезной") действительности (Хейзинга, 1992), что, впрочем, признается и представителями т.н. юридической нарратологии. Необходимость специфического обобщения отношений в реальной жизни является причиной условности юридического языка. Определение границ такой необходимости (определенной степени условности) - одна из важнейших проблем юрислингвистики. Аналогию таким функциональным мутациям языка может послужить язык художественной литературы, в котором используется общенародный языковой субстрат, но на его основе формируется достаточно условное по отношению к нему системное образование. Так, Е.В. Падучева, касаясь специфики нарратива - повествовательной художественной речи, отмечает, что "изменение правил интерпретации языковых элементов в нарративе по сравнению с разговорным дискурсом мотивировано изменением условий коммуникации - особым коммуникативном режимом функционирования языка" (Падучева, 1996, с.199). Нарратив и лирика, по мнению данного автора, представляют собой "разные виды условностей (возведенные в норму) и разные наборы допустимых стратегий интерпретация определенных языковых элементов"
Интересную попытку сопоставления предметов (и способов их описания) юриспруденции (лингвоюристики) и литературоведения сделал С.С. Алексеев, возразивший А.А. Ушакову по поводу правомерности использования в первой литературоведческих терминов и понятий (типа "тема", "идея", "сюжет"). "Распространение понятий - полагает известный теоретик права, - сложившихся применительно к анализу художественных произведений, на правоведение может ... исказить природу нормативных актов... Интеллектуальный момент в содержании права носит подчиненный характер по отношению к волевой стороне, и поэтому, думается, здесь нужен специфический подход, принципиально отличающийся от подхода к литературным художественным произведениям" (Алексеев, 1982, с. 288). Последнее замечание исключительно значимо для понимания семантической и прагматической специфики юридического языка: воля, долженствование - краеугольные презумпции законотворчества и толкования законов, и, как следствие, - речевой деятельности и ее продукта (текста) в юридической сфере. Это ограничение затрагивает однако в первую очередь т.н. правовые акты (законы, постановления), в которых действительно отражается воля законодателя и интеллектуальное наполнение (по сути герменевтическое толкование) которых является задачей судей. Вместе с тем, тексты, подобные анализируемой обвинительной речи, будучи текстами, фиксирующим логику и ход рассуждений, а также интенцию и нарративную стратегию (инвекту) повествователя, дающего юридическую (нормативную) оценку событиям, - представляют собой естественные (неправововые тексты) с ярко выраженной прагматической установкой и поэтому характеризуется использованием риторических и нарративных фигур.Например:
Даже для детей совершенно ясно было бы, в чем тут дело (амплификация).
Как можно ликвидировать политическую активность взрослого человека в нашей стране? Как можно было заставить Горького перестать быть политически активным в том направлении, в каком он проявил себя, как борец за большевистскую, ленинско-сталинскую правду? Как можно заставить? (риторический повтор с применением фигуры повтора анафоры, метафоры )
В Америке разные аль капоне организуют бандитские налеты, захватывают людей или их детей в плен и потом вымогают деньги.( применение гиперболы)
Этот факт установлен. Сам Бухарин признает, что в 1935 году, за год до смерти Горького, Томский сообщил Бухарину, что Троцкий готовит враждебный акт против Горького. Это совершенно то самое, что говорил Рыков, передавая свой разговор с Енукидзе. А это, в свою очередь, то же самое, что говорил Бессонов, приводя свой разговор в Париже в июле 1934 года с Троцким. Здесь никаких расхождений нет. (нарративная фигура нарушения последовательности описания событий плюс использование идеологической модальности всеведущего повестователя)
Опять полное совпадение фактов, о которых говорил Рыков, о которых говорил Бессонов, о которых говорил и знал Ягода, о которых говорил и знал Буланов. Здесь все связано органически (нарративная фигура темпа и частотности описываемых событий)
Юридический аспект языка - это, во-первых, те естественные языковые проявления, которые "сами в себе" содержат элементы права, в каждом из которых можно увидеть определенные потенции юридизации. Говоря о юридизированных проявлениях естественного языка, мы прежде всего имеем в виду языковые нормы, как стихийные, так и - особенно- кодифицированные. В определенном смысле их приближение к юридической сфере означает необходимость достаточно высокой степени канонизации естественных "прав" языка и носителей языка, в антрополингвистическом (социальном) плане здесь следует говорить о правах пользователей языка на удобное (недискриминационное) пользование им. Но несомненно право на существование имеет и онтологическое понимание языка как объекта правовой защиты (ср. понятие лингвистической экологии) .
Во-вторых, в сферу юрислингвистики входят те закономерности естественного языка, которые лежат или должны лечь в основания текста закона, во многом определяющие как его создание, так и применение в юридической практике.
С позиций лингвистики первый аспект может быть назван юридическим аспектом языка, в этом аспекте предметом юрислингвистики являются процессы, ведущие к юридизации языка и отношений людей по поводу языка; еще раз подчеркнем: предпосылки и возможности которой юридизации языка (и социальных отношений между носителями языка) вытекают из самого языка и определяются им - его собственными особенностями, законами и нормами; второй - металингвистическим аспектом юридического языка, его онтологической базой является юридический язык.
В первом аспекте язык, носители языка - субъекты и объекты права, во втором аспекте язык представлен как средство, с одной стороны, создания и понимания закона (законотворческая и интерпретационная функции естественного языка в юридической сфере ) и, с другой стороны, - применения закона, где язык - предмет (или средство) экспертизы (лингвоэкспертная функция практического знания языка и теоретических знаний о языке, требующих обращения к специальной лингвистической компетенции).
Таким образом, мы видим две фундаментальные, взаимопереплетенные проблемы, лежащие в основании всех юрислингвистических исследований. Во-первых, это проблема соотношения языковых законов (норм, кодификаций и установлений и т.п.) с юридическими законами (нормами, установлениями и т.п.) на шкале юридизации. Ее полюсами являются стихийно-естественное и рационально-искусственное их начала. Во-вторых, проблема соотношения естественного и юридического языков, противопоставляемых в аспекте антиномии непосредственно-отражательного и условного - данные начала весьма специфично сопрягаются в юридическом языке.
Здесь принципиально важно подчеркнуть, что с позиций юрислингвистики данные проблемы (точнее их объективная основа) имеют непрерывно-эволютивный характер, описываемый в градуальных параметрах. На фоне эволюционирования естественного языка в юридический эти проблемы предстают как продолжение и трансформация собственно лингвистических проблем в новых условиях: юридизация языковых законов и норм и юридический язык выглядят на этом фоне как органическое развитие языка, экстраполирующегося в разные коммуникативные сферы общественной жизни, в том числе в юридическую сферу. Юрислингвистика видит во всех смешанных языко-правовых явлениях прежде всего языковую сторону, ее детерминацию собственно языковыми закономерностями и законами, имеющими во многом стихийно-естественную и непосредственно-отражательную природу.
Лингвоюристика при рассмотрении языко-правовых феноменов за точку отсчета берет право, совокупность уже сложившихся юридических законов и традиций, юридический язык как систему в существенной мере условную по отношению к языку естественному и стремящуюся ко все большей автономизации от него. Основная цель лингвоюристики в этом смысле - рассмотрение языка, социального взаимодействия людей на языковой основе сквозь призму закона, отталкиваясь от законов и сложившейся правовой практики, от всех юридических проявлений в жизни общества, а цель юрислингвистики - рассмотрение тех преломлений естественного языка (его норм и закономерностей), которые возникают при его приближении к юридической жизни и тех его преобразований, которые возникают при его "прохождении через юридическую призму" .
Впрочем, не все правовые тексты являются нарративами – некоторые анализируют правовые концепции, и было бы неестественным укладывать их в прокрустово ложе «рассказывания историй». В рамках классического нарративного анализа необходимо было бы рассмотреть конструкцию нормы права (гипотеза, диспозиция, санкция), как нарратив. Отсюда и общие тенденции в развитии правовых систем современности. Т.е. в пандектной ситеме полностью сопоставляются фабула прецендента и сюжета реального события, а в институциональной части реального события с соответствующей частью нормы права (семантически выраженная пресуппозиция). Подобно тому как для русского формализма единство фабулы и сюжета образуют тему произведения, субсумированное совпадение прецендента (или нормы в странах континентального права) и реального случая из жизни, образуют легитимную основу для принятия решения по делу. Язык права и его адресанты (т.н. “акторы юридического дискурса”) организуют посредством установления характера и последовательности событий разрозненные юридические факты в юридический нарратив. В анализируемом тексте нарратив морфологически расподается на оси юридического коммуникации (адресант(государство) - адресат), оси фактологического поиска стремления (субъект(субъект права) – объект(факт совершения преступления)) и оси идеологической борьбы (помощник(народ, ленинцы) – противник(классовые враги, троцкисты)).
Именно этот подход дает основу для раграничения типов правовых текстов на естественные тексты (тексты с ярко выраженой фабульной детерминантой) и на собственно правовые или юридические тексты. Именно событие служит стерженем повествовательного или естественного текста (фабульных произведений по определению Томашевского), которое было обозначено Ю. М. Лотманом как «перемещение персонажа через границу семанти­ческого поля» (Лотман 1970, 282) или как «пересечение запрещающей границы» (Лотман 1970, 288) Эта граница может быть как топогра­фической, так и прагматической, этической, психологической или по­знавательной. Таким образом, событие заключается в некоем отклоне­нии от законного, нормативного в данном мире, в нарушении одного из тех правил, соблюдение которых сохраняет порядок и устройство это­го мира. Кроме того, говоря о нарративном анализе естественных (не нормативных) текстов права нужно помнить ту детерминанту (обычно отражающий господствующий юридический институт), сквозь призму которого их нужно интепретировать. Например, если в средневековых правовых текстах системообразующим элементом было юридическое понятие контракт, вокруг которого строился нарратив (повествование), то в более поздних тескстах его нужно заменять понятием товарищества (fellowship), определяющим социальный институт, возникший в условиях становления феодального общества. Именно этот институт был, интегрированным выражением социальных связей в средневековье, подобно трибе у индоевропейских племен, заполонивших Европу в результате переселения народов, и полису у древних греков. Аналогичные выводы можно найти в работе Лотмана: Юрий Лотман писал о двух архетипических формах организации отношений власти: договор и вручение себя во власть высшей силы (государства, Бога и т.п.) (Лотман,). В анализируемой обвинительной речи детерминантой служит идеологическое понятие “классовый враг”.
Естественные (неюридические) текстов права необходимо несут в себе огромное число отпечатков разного рода пресуппозиций и ситуативных коннотаций (которые во многих случаях в коммуникативном отношении гораздо важнее их прямой семантики, фиксируемой отдельными компонентами текстов), и перед «переводчиком» этих текстов на юридический язык неизбежно встает непростой и, по-видимому, нерешенный в принципе вопрос о том, каким образом реагировать на эти коммуникативные наслоения: отвлекаться от них и, следовательно, признавать нерелевантными для юридического параметра или рассматривать экспертируемый текст как текст, написанный на сугубо информативном (логическом) языке. В определенном смысле последнее означает - делать вид, что никаих наслоений нет. В анализируемом случае повествующее лицо, то есть лицо выступающее в роли властного повествователя (а именно,прокурор Вышинский), очерчивая круг затронутых в обвинительной речи вопросов, невольно указывает на след коннотативных наслоенией:
Обвинительная речь А. Вышинского на Бухаринско-троцкистском процессе. (ч.4):
Первый вопрос, который я хотел бы здесь поставить, это вопрос о том, участвовали ли в этом деле Рыков и Бухарин, знали ли они о том, что готовится это чудовищное злодеяние. На этот вопрос я отвечаю без колебаний и твердо: да, знали; да, участвовали. Я не хочу оперировать никакими другими показаниями и, в частности, показаниями Ягоды - я буду оперировать: 1) показаниями самих Рыкова и Бухарина и 2) тем, что я называю логикой вещей.

Юридическая практика показывает, что у ответчика в неоднозначных лингвистических ситуациях (обращение к экспертизе элементы неоднозначности предполагает) есть выбор по крайне мере из двух вариантов стратегии защиты.
Первая связана с сокрытием прагматических моментов (в первую очередь - цели, интенции, которая породила высказывание, задевшее истца); в этих ситуациях ответчики обычно стремятся доказать, что «они не то имели в ввиду», что «их не так поняли», что у истца нет оснований обижаться, так как текст не содержит никаких элементов, которые можно было интерпретировать как злой умысел, оскорбительный смысл и т.п.; как правило, при данном способе защиты ответчики отвлекаясь от анализа и оценок целого, акцентируют внимание на деталях.
Енукидзе занимался этим "делом" вместе с Ягодой. Вот с этим Енукидзе Рыков ведет разговор. О чем? Возьмем только то, что сказал сам Рыков: "мне Енукидзе сообщил, что троцкисты и зиновьевцы чрезвычайно озабочены тем влиянием, которое приобретает Горький, что он является решительным сторонником Сталина и генеральной линии партии". Это то же самое, что услышал Бессонов от Троцкого в 1934 году и что привез сюда осенью 1934 года и передал воротилам, руководителям, главарям этого блока.

Соответствуя избранной ответчиком стратегии защиты, суд в свою очередь нередко стремится доказать, что инкриминируемые ответчику выражения отнюдь не безобидны, но надежными способами доказательства суд не владеет и идет поверхностным путем, сформированным наивными представлениями об устройстве и функционировании русского языка, исключающими прагматику (т.е. вытекающими из поверхностных структур). Такие представления формируются школьным курсом и оказываются очень живучими в национальном языковом сознании. Отсюда вытекает следственная и судебная логика, вытекающая из семантики отдельных частей высказываний и простого их соединения и не учитывающая содержание и интенции, предполагаемые целым высказыванием и невыводимые (точнее, трудновыводимых) из механического суммирования его частей. Правила игры, принимаемые при такой стратегии, можно с полным основанием назвать схоластическими.
Другая, антисхоластическая, стратегия защиты предполагает, во-первых, отстаивание права носителя языка на творческое использование языковых знаков (и - соответственно - наличие у них потенциала развития, отклонения от норм); во-вторых, неизбежно ставит отдельные слова и высказывания в зависимость от целого, от коммуникативного замысла, допускает возможность совмещения функций и интенций, например, информативной и художественной. Важным моментом такой стратегии становится отстаивание специфики каждой из систем, образуемых совокупностью способов и средств в каждой речевой стратегии, жанре, установке (например, игровой, пародийной, комической, сатирической). В эту специфику необходимо включается признак условности (по отношению к элементарному информативно-логическому языку):
Обвинительная речь А. Вышинского на Бухаринско-троцкистском процессе. (ч.4):
Наконец, на последний мой вопрос на судебном следствии: "Что означает "довести до насильственных мер?" Можно ли это понимать- довести до убийства?"-Рыков прямо сказал: "Конечно".
Я спрашивал Рыкова: "Вы знали о готовящемся убийстве Горького?" Как же должен был ответить на этот вопрос Рыков, если он не знал об этом преступлении? Он должен был бы сказать: "Я не знал". А что сказал Рыков? Вот стенограмма, он сказал: "Не совсем так". Получается не совсем так, но так!
В рамках такой логики попытки сведения художественного, публицистического текста к элементарному общеязыковому субстрату должно вызывать протест защищающейся стороны. Попытки ограничения лингвистического анализа денотативным аспектом значения (соответствием с действительностью) являются односторонними и неполными без анализа значимостей, возникающих внутри самого этого текста как представителя определенного стиля, жанра, конкретного произведения. Такую стратегию защиты, в противовес формально-семантической, можно назвать прагматической. Она предполагает иной уровень отношения к филологической стороне текста.