Так или иначе, большинство понятий, которыми я пытался как-то обозначить здесь российского человека и российский социум, в классических гуманитарных и социальных науках отсутствуют. Где там двоемыслие и лукавство? Где то, что Лев Гудков назвал «негативной идентичностью»[18]? Где привычка, алиби, заложничество, порука, блеф и другие, совершенно понятные для каждого из нас здесь способы существования среди себе подобных? Как работать с такого рода реальностью? Как работать с такого рода вещами, если социологи спрашивают людей, что они помнят из событий прошедшего года, а они помнят только самое последнее – декабрьские выборы 2007 г. Между тем, данные выборы ничем и никого не удивили, люди ими даже не особенно интересовались. Перед нами ситуация, когда не на чем и незачем удерживать память. Если человек не участвует в этой жизни, если у него алиби и его здесь не было, то что, как и для чего, для кого он будет помнить? Где те смысловые точки, на которых кристаллизуется память, где те фигуры, вокруг которых можно выстроить что-то осмысленное, называемое прошлым? Социологи спрашивают у жителей России, кого бы они отнесли к «людям года». Понятно, кого называют главным героем, поскольку он и единственный, и ему принадлежит не меньше двух третей экранного времени. А второй, а третий по популярности? Данные о них – на уровне статистической достоверности в 3%, их правильнее считать случайностью, статистической ошибкой (добавлю, что практически все названные в числе первых – обязательно политики на высших государственных постах). И раз это так, то на каких значимых фигурах и смысловых центрах будет задерживаться память, как ее воспроизводить и кто это будет делать?

Для проекта «культуры», с которого я начинал, идентичность человека определяется памятью о том, что он собственным умом и своими руками создал в настоящем, ориентированном на будущее. В России 90-х гг. свыше 60% взрослых людей (сегодня их половина) не могли ска­зать, что с ними будет даже в ближайшие месяцы, и не помнили того, что с ними происходило в закончившемся году. Это та ситуация, с кото­рой нужно работать как с проблемой культуры. Дело именно в проблемах культуры – в антропологии российского человека, в устройстве его смыслового мира, в его представлениях о себе и окружающих. Не в том, кто у него в Думе, а в том, что у него в голове и ему привычно, а потому не видно. Хуже того, исследователям оно тоже не очень заметно, они ведь во многом и сами сделаны из того же материала. Так что здесь двойная проблема – и реальности, и оптики, позволяющей ее различать.