Двадцать лет спустя. Опыт революции. Часть II

Одной из главных политических проблем советской власти во время революции 1989-1991 годов было запоздание с принятием ключевых решений. Когда они принимались, то выглядели уступками, вынужденными шагами, не успокаивающими общество, а, напротив, провоцирующими на более радикальные требования. Другой проблемой стали постоянные метания от либерализма к реакции.

Впрочем, эти же проблемы стояли и перед французским королем Людовиком XVI, который созвал Ассамблею нотаблей, когда надо было собирать Генеральные штаты. В свою очередь, запоздание с созывом Генеральных штатов — безусловно, либеральной мерой — привело к тому, что третье сословие успело сорганизоваться и навязать королю свои правила игры, настояв на равенстве с духовенством и дворянством вместе взятыми. Попытка короля переиграть оппозицию, назначив реакционное правительство, привела к штурму Бастилии, давшему толчок радикализации революционного процесса – вплоть до якобинской гильотины, на которой монарх сложил голову.

Впрочем, советская революция не была столь свирепа – промедление и метания привели Михаила Горбачева к вполне почетной отставке и должности председателя фонда своего имени. Однако ее последствия носили столь же тектонический характер – достаточно вспомнить о распаде СССР и роспуске КПСС. Опоздания власти в период, предшествовавший этим событиям, были катастрофическими. Достаточно вспомнить судьбу шестой статьи Конституции – о руководящей и направляющей роли партии, которая была отменена только после массовых демонстраций в Москве, когда их участники заполняли всю Манежную площадь, на которой тогда еще не было ни подземного центра, ни церетелевских зверушек. Многопартийность разрешили только после того, как партийное строительство уже началось. Дебаты о частной собственности велись тогда, когда она уже де-факто была легализована. Попытки «уцепиться» за социалистический выбор продолжались и в то время, когда он уже оказался полностью дискредитирован. По сути дела, власть только легитимировала происходившие процессы, редко действуя на опережение. Но и когда такие действия все же происходили, их умудрялись испортить.

В связи с этим можно вспомнить главное событие 1989 года – выборы народных депутатов, впервые после 1917 года прошедшие в обстановке реальной конкуренции. Это был действительно смелый шаг Горбачева, уволившего перед этим группу партийных лидеров, не соглашавшихся с таким развитием событий. Однако при этом сам Горбачев и другие члены Политбюро не решились баллотироваться в одномандатных округах, а предпочли «льготную» процедуру безальтернативного избрания от КПСС (в рамках так называемой «партийной сотни»). При сохранявшемся еще кредите доверия Горбачев без каких-либо проблем победил бы, к примеру, на родном Ставрополье, но не решился сравняться с «простыми смертными». Результат – не только в институтских, но и в заводских курилках заговорили о том, что Горбачев слабоват оказался, не то, что Борис Ельцин, триумфально победивший в Москве.

Еще одна особенность выборов-89, изрядно их компрометировавшая – окружные предвыборные собрания, своеобразное «сито», через которое должны были пройти кандидаты. Эти позабытые сейчас практически всеми мероприятия могли ветировать любую кандидатуру. Результат – серия скандалов и при этом бессилие власти, оказавшейся неспособной не пустить в парламент многих своих критиков (того же Ельцина, например). Парадокс – на одном из таких собраний в Омске забаллотировали молодого юриста Сергея Бабурина, показавшегося партийным начальникам недостаточно надежным. Прошло совсем немного времени, и Бабурин стал одним из верных союзников КПСС в российском парламенте, избранном в 1990 году уже без всяких окружных собраний.

Первый съезд народных депутатов фактически превратился в митинг, за которым следила вся страна – благо полная трансляция заседаний велась по телевидению. И страна увидела, как инженер Александр Оболенский попытался выдвинуть свою кандидатуру на пост председателя Верховного совета, который был заранее отдан Горбачеву. Шансов у инженера не было, разумеется, никаких, и сам он это прекрасно понимал. Однако в список для голосования самовыдвиженца включать отказались – как бы чего не вышло – и Горбачев был избран вновь безальтернативно. И потерпел еще одно моральное поражение. А чуть позже попытались не пустить в Верховный совет Ельцина – совсем уж непонятно, почему (ничего серьезного в этом органе он сделать не мог) – и тут же на всю страну прогремел юрист Алексей Казанник, отказавшийся от своего поста ради всенародного любимца. Вряд ли кто-то мог тогда подумать, что Ельцин отблагодарит Казанника постом генпрокурора, на котором тот продержится лишь несколько месяцев и уйдет в отставку, поссорившись со своим благодетелем.

Силовой разгон митинга в Тбилиси на фоне многочисленных слов о гуманизме и новом мышлении стал шоком для многих сторонников Горбачева. При этом власть не смогла ни осудить применение силы, ни открыто поддержать действия военных. Командовавший Закавказским военным округом генерал Родионов был уволен с занимаемой должности, но тут же перемещен в Москву на пост начальника Академии Генштаба (и продержался на нем до 1996-го, когда Ельцин назначил его министром обороны – бывало и такое!). Перемещение Родионова не устроило ни демократов, ни их оппонентов. Первые были возмущены тем, что военачальник ушел от ответственности, вторые считали, что его сделали козлом отпущения, сломав успешно складывавшуюся карьеру. А менее чем через два года произошла новая кровавая драма, на этот раз в Вильнюсе. Тогда вообще не наказали никого, но операцию свернули, не добившись никаких результатов и лишь в очередной раз дискредитировав союзную власть.

Неспособность выработать твердую реформаторскую линию, промедления и метания способствовали тому, что «проект Перестройка» — попытка эволюционным путем трансформировать советское общество — был вынужден уступить место революции. О ее участниках – в следующей статье.

Двадцать лет спустя. Опыт революции. Часть III

Российская революция 1989-1991 годов проходила в условиях отсутствия структурированной оппозиции, способной сформировать стабильное правительство. В советское время она не могла появиться по понятным причинам, так что организационную структуру демократам пришлось создавать буквально на ходу. Так в 1989 году возникла Межрегиональная депутатская группа – первая парламентская фракция после десятилетий отсутствия в России парламентаризма.

Позднесоветская оппозиция представляла собой крайне разнородное явление. В отличие от Румынии или Болгарии в числе новых демократов не было представителей старых парламентских партий. Если в Восточной Европе реальная многопартийность была ликвидирована в 1947-1948 годах (и некоторые молодые активисты парламентских партий смогли дожить до новых свободных выборов, хотя и пройдя через тюрьмы, лагеря, ссылки), то в Советской России ее остатки были уничтожены более чем на четверть века раньше. Так что дожить до перестройки помощникам Милюкова и Гучкова было просто невозможно. Связь времен прервалась, и попытки воссоздать кадетскую партию привели только к тому, что их появилось две, и обе мало напоминали свою знаменитую предшественницу начала века.

В отличие от Польши, в оппозиции было очень немного людей, бросавших открытый вызов коммунистическому режиму. Своей «Солидарности» в СССР не было, а значительная часть диссидентов противостояла власти исключительно по моральным соображениям, не имея никакого желания заниматься политической деятельностью. Андрей Сахаров, Сергей Ковалев, Револьт Пименов были скорее исключением в среде новых политиков, которые еще недавно были лояльными советскими гражданами – по крайней мере, внешне. Не стоит преуменьшать степень внутренней оппозиционности части интеллигенции, в том числе и принадлежавшей к советской субэлите: тайных поклонников Анджея Вайды и художников-абстракционистов, тихих болельщиков шахматиста-эмигранта Виктора Корчного во время его противостояния с поддержанным всей мощью советской системы Анатолием Карповым. По сути, именно представители этой интеллигенции, конформизм которой убывал одновременно с расширением политических свобод, стали основой демократической оппозиции.

При этом на первые роли в оппозиции выдвинулись прагматики, способные договориться с частью старой элиты. Неудивительно, что к ним постепенно присоединялись и некоторые функционеры советского режима, разочарованные в его эффективности. Если в 1987 году Борис Ельцин демонстративно противопоставил себя всей номенклатуре, то тремя годами позже в числе его сторонников были недавний союзный вице-премьер Иван Силаев, генерал-полковник Константин Кобец и ряд других еще недавно вполне типичных партийных и советских деятелей.

Такой сценарий не мог не привести к внутреннему конфликту – победы демократических кандидатов на выборах мэров Москвы и Петербурга и избрание Ельцина президентом России стало началом глубокого размежевания в среде победителей. Одни заняли посты в исполнительной власти, опираясь в том числе на бюрократические группы влияния. Другие остались депутатами – причем многие из тех, кто претендовал на право «порулить», но не получил его (в первую очередь, из-за слабой компетентности), превратились в решительных критиков нового начальства, готовых на союз с коммунистами и националистами. Так создавались условия для гражданского конфликта 1993 года, во время которого прежние товарищи в прямом смысле оказались по разные стороны баррикад. Были, конечно, и третьи, не пошедшие в исполнительную власть и при этом посчитавшие недопустимыми безумные политические союзы – но они оказались в явном меньшинстве.

Однако и многие попавшие во власть оппозиционеры быстро продемонстрировали то же самое неумение управлять государством, как и их менее удачливые коллеги. В результате многие из них быстро покинули свои посты – достаточно вспомнить первого московского мэра Гавриила Попова или недолговременного начальника столичной милиции Аркадия Мурашева (последнего, молодого научного сотрудника, его подчиненные просто не принимали всерьез). Некоторых «выдвиженцев демократии» поймали на взятках, причем носивших «смешной» по нынешним временам характер — в одном нашумевшем в свое время деле речь шла, кажется, о 10 тысячах долларов. Все это было неудивительно — у новых демократических администраторов не только не было, но и не могло быть управленческого опыта, а их политический стаж был крайне непродолжителен. Кроме того, старые советские этические нормы себя дискредитировали, а новые еще не успели сложиться, особенно в неблагоприятных с моральной точки зрения условиях «первоначального накопления» (кстати, этого не произошло до сих пор). При дефиците компетентного руководства и растерянности большинства старых чиновников оказалась востребованной команда экономистов во главе с Егором Гайдаром, которой приходилось принимать неотложные решения в «пожарном» порядке. Однако политическая поддержка этого правительства заключалась лишь в личном благоволении со стороны Бориса Ельцина, что не способствовало долговечности кабинета Гайдара.

Плавный эволюционный переход власти от одной политической силы к другой – типичный путь разрешения конфликтов в период экономического кризиса в демократическом обществе – в Советском Союзе был невозможен. «Зажимая» в течение десятилетий политические свободы, лидеры КПСС продлевали собственное пребывание у власти, но в конце концов их политика привела к тому, что в условиях деградации системы страна оказалась без политической «страховочной сетки» в виде дееспособной оппозиции.