Саньку перевели месяца через два после того, как меня закинули к нему в хату. Он удивил меня тем, что попрощался со мной почти по-человечески, оставил мне в персональное наследство надежно закуркованную спираль от плитки, с помощью которой можно было кипятить чай (очень ценная вещь в тюрьме), и кошку, которую мы через пару дней «поставили на лыжи». Никому не хотелось убирать ее какашки, и хотя нам почти удалось приучить ее ходить на парашу, мы все равно были рады, когда во время одного из просчетов она навсегда покинула нашу камеру. Итак, какое-то время мне предстояло жить с двумя «петухами». Хлопот они мне не доставляли, и казалось, можно было слегка расслабиться. Мишка, в связи с крайне малой начитанностью, и богатым детским воображением, очень любил слушать мои изложения различных приключенческих произведений. Меня это тоже отвлекало от разного рода бестолковых мыслей, и мы были довольны друг другом. Леша по-прежнему следил за чистотой в хате, был тихим и незаметным – «знал стойло».
Причиной конфликта послужил тот факт, что я непростительно, нелепо, по-идиотски «лоханулся». Очень неприятно мне вспоминать об этом. Но, из песни слова не выкинешь, а, в конечном итоге, я получил возможность познакомиться с еще одним аспектом тюремной «любви».
Без предисловия опять не обойтись. Недели за три до этого я познакомился с «добрым» следователем, который меня переодел – принес из дома старенькую одежонку, забрав с собой костюм и кожаную меховую куртку, из-за которой мне уже приходилось вступать в, явно лишние для меня, конфликты. Защищать, так сказать, право собственности. Он снабдил меня также посланными из дома лакомствами, сигаретами и между делом спросил, не говорит ли мне о чем-нибудь фамилия – Черных?
-Пашка, что ли? – напряг я память( был у нас на биофаке такой слабенький шахматист).
-Да, нет, Борис, - вяло сказал следователь.
-Борис?.. – еще раз напрягся я. – Нет, не знаю. А что?
-Да… так, -  промямлил он.
Впрочем, немного погодя, но таки посвятил меня в суть. Наверняка с умыслом. По-видимому, хотел проверить мою реакцию на сообщение и удостовериться в том, что мне и в самом деле ничего не известно. Вообще-то, актер я хреновенький, во всяком случае, в жизни. Врать совсем не умею. Единственный случай удачного вранья в армии помнится мне до сих пор, и долгое время был предметом моей гордости. И мы кое-что могем! Так что полагаю – после своего рассказа он был удовлетворен полностью.
А суть состояла в том, что вот уже десять месяцев в одной со мной тюрьме сидит еще один «политический». Этот самый Борис Черных. Его уже возили в институт Сербского, провели там две экспертизы, оба раза тремя против двух, консилиум признал его здоровым и вменяемым, и дело передано в суд.
Еще бы это меня не заинтересовало! Да я испытывал в этот момент чувства, которые едва ли смог бы понять даже какой-нибудь прибалт, призванный на Дальний восток и обнаруживший там земляка. Родственная душа! Где-то тут, совсем рядом! Конечно, я проявил максимум любопытства. Мне вспомнились смутные намеки из перекрикиваний на решке Саньки с Юрой, которые в связи с полученной информацией, можно было рассматривать, как указание на то, что эта самая родственная душа в данный момент опекается Юрой так же, как я Санькой (так и было). Черт, побери!
Словом, следак мог быть доволен. Он получил стопроцентную уверенность в том, что какая бы то ни было связь между мной и «группойЧерных» отсутствует.
Ну а я, естественно, пустился в расследование. Расспросив Мишку, я выяснил, что в то время, когда он находился в Юриной хате, там был «странный мужик», которого все, как и меня звали политиканом. Что ничего другого он о нем не знает – ему там было не до того. В ту первую ночь, к нему подсел Юра с пузырем, налил выпить, и завел базар за жизнь. Изложил свое представление о тюрьме и опытных зеках. Он сказал Мишке, что человек, просидевший в тюряге больше червонца, имеет за плечами все. Будь он хоть вором в законе. Просто никто не знает. А кто знает, тот молчит. Потому что предъяву нужно доказывать, а докажет тот, кто в авторитете. А жить-то как-то надо. Опущенных трахать - за падло. Козлов... с козлами – туго. Особенно в тюрьме. Тюрьма – не зона… Вот, как ни крути, а, время от времени, и самые правильные сбиваются с пути истинного.
Позже я сам видел, каким убедительным может быть Юра, ловко помешивая правду во лжи. А тем более, под пузырь. С мальчишкой, поднявшимся с малолетки. Слово за слово…
По Мишкиным словам, в хате был еще «правильный пацан», с «погонялом» Ворона. Он посчитал действия Юры беспределом, и помог Мишке восстановить справедливость. То есть трахнуть Юру. А Мишке Ворона очень сочувствовал, хотя и дал ему понять, что теперь, хошь-ни-хошь его стойло определено.
Так примерно это выглядело в Мишкиной интерпретации. Конечно, я не брал все это за чистую монету, но все же кое-что узнал о способах совращения, а самое главное, убедился в том, что Черных действительно находится при Юре. В общем, ничего конкретного, мне это не дало, кроме греющего чувства, что я тут все-таки не один…
Однако, когда Саньку перевели, у меня снова появились мысли о том, что неплохо бы связаться. Но как? Орать не решке? Закидывать коней? К тому же Юра-то из своей хаты никуда не делся… И вот тут Мишке через баландера подогнали мольку от Вороны.
Мишка прочел ее с довольным выражением, потом порвав на мелкие клочки выбросил в парашу и спустил воду. Он сказал, что Юру отправили в КПЗуху (на работу, естественно), что он проторчит там недели две, и что в связи с этим, Ворона хочет чем-то помочь Мишке, если тот нуждается. Мишка добавил, что в обед за молькой для Вороны придет баландер, что он намерен попросить у него курева (у нас, к тому времени оно было на исходе), а также трусы для себя.
-Слушай, - позвал я, - ты спроси у него заодно, где сейчас политикан, ладно?
-Ладно, - сказал Мишка, - ему, может, привет от тебя передать?
-Ну… если он там… Скажи, пусть крикнет на решке четыре-четыре (номер нашей камеры – 144).
-Ладно, - повторил Мишка и приступил к сочинению мольки.
С ужином пришел ответ Мишке и отдельно мне. От «Черных». Принесли также курево, трусы и майку.
До сих пор меня гложет мысль: Как я мог принять это за правду?! На воле – запросто. Никогда не страдал избытком осторожности. Сколько меня жизнь ни учила. – любопытство всегда преобладало. Но здесь! После двух месяцев! Когда психопатическая настороженность стала уже вторым естественным свойством моей натуры… Не понимаю!
Словом, я написал «коллеге» мольку. Вместе с мишкиной ее тщательно запаяли в полиэтилен (так сказать, запечатали) и, таким образом подготовили к утреннему путешествию. Петухи укладывались рано, а я «сова» всегда припозднялся. А уж в такой-то ситуации…
Я курил на скамейке у двери и размышлял обо всех возможных аспектах такого контакта. И чем больше и хладнокровнее размышлял, тем сильнее мне в душу закрадывалось ощущение чего-то неправильного. И слог мольки «Черных», и ее содержание в общем хорошо объяснялись осторожностью, недостатком места (вынужденной телеграфностью), и все же что-то в этом было не так. Как всегда, истинная сущность происходящего открылась мне внезапно, все сразу стало на место: и странные Мишкины ухмылочки,  и явный подтекст мольки, и тот факт, что Ворона использовал свои каналы для связи двух политиканов, чем очень сильно увеличил собственный риск, в случае палева.
Чисто импульсивно, я «распечатал» заготовку, вынул из нее свою мольку и, изорвав, как Мишка, спустил в парашу. Это было моей ошибкой. Следовало дождаться подъема и велеть ему самому проделать эту операцию. А в результате моих импульсивных действий, следующее утро началось с разборок.
Мишка решил, что, воспользовавшись случаем, я прочел его мольку. Мои попытки убедить его в обратном, привели лишь к тому, что он обозвал меня крысой. Я ответил козлом, правда, совершенно не имея в виду тот смысл, который этому слову обычно придается в тюрьме. Но, так или иначе, по понятием, такие оскорбления должны «смываться кровью». Почему этого не произошло, хотя, казалось, что произойдет непременно? Не знаю. Лично я в своей психопатии и знании понятий еще не продвинулся столь далеко. А Мишка… Наверное, суть была в том, что все происходило без свидетелей. Леша не в счет. А неприятностей и без того хватало…
К вечеру мы помирились, все же мои рассказы были нужны нам обоим. Под примирение, Мишка посчитал необходимым мне кое-что объяснить про Ворону, считая, что я таки прочел его мольку. Из контекста этих объяснений я понял, что упустил уникальный шанс познакомиться с образцом тюремно-любовной переписки. И, слава Богу! В конце концов, элементарная порядочность иногда дает какие-то преимущества
Вернувшись в камеру с очередного допроса, я обнаружил на нижней шконке, которую занимал перед этим, какого-то спящего типа. На второй нижней шконке полеживал еще один. Взвинченный Мишка мельтешил у дверей, Леша скромно притаился на своем обычном месте.  Мишка не глядя сунул мне в руку какую-то бумажку. Взобравшись не свою прежнюю шконку, я ее развернул:
-Сережа это тот самый Юра Чукаев я наверно его убью ты не вмешивайся мольку брось в парашу.
-Хм… - подумал я и выполнил инструкцию.
Тип, что полеживал, оказался довольно молодым парнем (лет двадцать пять, не больше). От шеи до кончиков пальцев всех конечностей он был покрыт татуировками. Некоторые были выполнены очень качественно и могли послужить образцами хорошего китча. Звали его Колька. Высокий, худощавый с приятным открытым лицом, он вызывал симпатию. В нем чувствовалась уверенность и сила. И опыт, конечно. Я так и не узнал, как он оказался на красном корпусе, что тут делал, что его связывало с Юрой. Из обрывков разговоров, понял, что он – с девятнадцатой зоны (строгач,)  в СИЗО его привезли в связи с расследованием, но чего именно, я не уловил. Предполагаю, что Юра должен был его расколоть, но удалось ли это ему и входило ли, на самом деле, в его обязанности – Бог знает.
Сам Юра поднялся к ужину, который, впрочем, свелся к распитию чифира вдвоем с Колькой (уху – постоянное вечернее блюдо, представляющее собой склизкую серую кашицу из кильки, картошки и перловки – никто, кроме кошек в пищу не употреблял).
Да, я забыл упомянуть, что Юра принес с собой рыжего кота. Учитывая, что Паша Коромысло тоже имел кошку, я сделал вывод, что владение кошкой, по крайней мере, среди наседок имеет какое-то символическое значение. Что-то вроде обозначения их специфического статуса. Как погоны.
Точного возраста Юры я не знаю, оцениваю – 35-45. Разброс мог бы быть и больше: отсутствие половины зубов на верхней челюсти сильно его старило, и придавало его ухмылке зловещий оттенок. А нижний предел устанавливался в связи с тем, что, по его словам (в которые верилось), он провел в заключении, в общей сложности, семнадцать лет. Позже я по какому-то случаю «писанулся» побрить ему голову. Писанулся – делай!
Так вот, брея ее, я обнаружил близ темени глубокий шрам длиной 7-8 см. и три-четыре –  вокруг помельче. Кроме того, от него самого я не раз слышал: «Меня, если что – только убивать!». Очевидно, имелось в виду, что все прочие наказание уголовного мира (включая секс) он уже испытал, и они его «не исправили». Его первое общение со мной выразилось в том, что, куря со мной на лавочке возле двери, он, непринужденно наклонившись, сказал вполголоса так, чтобы было слышно только мне:
-Ты, конечно, знаешь, кто я такой и чем здесь занимаюсь. Я тоже про тебя все знаю. Договоримся так: ты не лезешь в мои дела, я – в твои, - и он сообщнически мне кивнул.
Много позже, анализируя свои ощущения в тот момент, я осознал, что этим коротким монологом и, разумеется, тем, как он был произнесен, ему удалось убить не меньше трех зайцев. Во-первых, он вызвал мое уважение и доверие, признав фактическую сторону дела. Во-вторых, усыпил мою бдительность и настороженность, ставшую привычной. В-третьих, ввел меня в заблуждение относительно своих подлинных планов. Последнее, впрочем, ненадолго.
Уже на следующий день я начал замечать кое-что, касающееся меня непосредственно. В камере существенно поменялись все статусы. Петухи, как бы, исчезли. И Мишка, и Леша превратились в нормальных «мужиков», чуть выше первоходочников. Юра и Колька, естественно, были «ворами», и только мой статус оставался неопределенным. Для меня. Юра-то имел на этот счет далеко идущие намерения. Насколько далеко, я, к счастью, так и не узнал. Мишка, очевидно, напрочь «забыл» о своем намерении, относился к Юре почтительно, как и подобает «мужику» относиться к «вору». Колька,  тушевался, я думаю, он понимал, что в данной ситуации идти на какие-либо обострения или разборки ему абсолютно бесперспективно, и необходимо только не замарать себя каким-нибудь «косяком», который сможет всплыть в дальнейшей лагерной жизни (правда и это ему не удалось). Он делал вид, что не знает о «должности» Юры и просто считает его паханом хаты…
Что смена статусов не безобидна, в первую очередь для меня, я понял на следующий день.
-Сережа, что-то ты заворовался, смотрю, - напряжено-укоризненным тоном обратился ко мне Мишка.
-Чего? – удивился я.
-Ты хату не прибираешь, думаешь, вор?
Тут до меня дошла щекотливость ситуации. То есть, если считать меня, Мишку и Лешу «нормальными мужиками» - чистота в камере наше общее святое дело. От приборок освобождаются только воры. Поэтому, если я не занимаюсь приборкой – я либо вор, либо проявляю наглое неуважение по отношению к сокамерникам. Но, если в камере имеются козлы, то все эти заботы – исключительно их прерогатива. В этом случае, браться за тряпку крайне рискованно, можно угодить в «черти». («Черт» по статусу мало чем отличается от козла. Разве что – не дырявый). А объяснять, в данной ситуации, «кто есть who», было бы еще более рискованно (и к тому же, ИМХО, безнравственно). В тот раз мне как-то удалось отмолчаться. Тем более, что Мишку никто не поддержал, хоть Юра и маячил где-то за ним между парашей и лавочкой. А после наседка с тем же сообщническим видом, так же вполголоса намекнул мне, что Мишка что-то против меня имеет. Что он хотел этим сказать, я не понял, потому что, на сей раз, не поверил ему. Он это заметил и не стал развивать. А на другой день, когда Мишку куда-то перевели, вопрос по новой не всплыл. То есть, теперь получалось, что я как бы, приобщился к «ворам», в то время, как Леша остался единственным представителем мужиков, на которого и легли все эти обязанности. Не знаю, сыграло ли в этом какую-то роль то, что я начал «чифирить».
Уговорил меня попробовать Колька. Самому-то мне такая идея представлялась сомнительной. Мягко говоря. С учетом того, что я видел процесс приготовления продукта. 
В эмалированную кружку с кипятком засыпаются три столовые ложки заварки, смесь трижды «подымается» (кипятится до полного всплытия заварки), после чего жидкость отцеживается в другую кружку.   Участники усаживаются в кружок и, поочередно отхлебывая из кружки по три «хапка», опустошают ее. Ритуал, своего рода.
На воле я привык пить крепкий индийский чай с молоком. Я бы сказал, очень крепкий. Но, с молоком. Без молока, тот чай мгновенно вязал мне рот, не вызывая никаких приятных ощущений. Однако, по-видимому, мой организм все же как-то садаптировался к потреблению определенной дозы чая, а за все прошедшие пару месяцев, я не сделал даже глотка. Так что, позволил себя уговорить. Результат был поистине удивительным. Этот трижды перекипяченный напиток из трех ложек грузинского чая показался мне удивительно вкусным! Нет, я не поймал никакого кайфа. Просто мне было вкусно и, как-то празднично, что ли.
Отныне чифирить мы стали втроем. Так что Леша стал как бы одним первоходочником при трех «ворах». Какое-то время, Юру это устраивало. А меня, тем более. Очередные перемены незаметно начались с появлением Юриной булки.
Когда Мишка Лебедев впервые появился в дверях камеры, я поначалу подумал, что это просто Юре подкинули работенку. Уж очень он выглядел…
Ростом под метр восемьдесят, видимо довольно сильный, хоть и рыхловатый, он, даже без учета одеяния… как бы это сказать… смотрелся как-то жалко (я отнюдь не уверен, что нашел подходящее слово). А уж одежда!.. Раздолбанные сапоги на босу ногу, засаленные брюки с такой же рубашкой и поверх всего жилетка из телогрейки с полностью ободранным верхом. То есть на поверхности были грязные ватно-марлевые пакеты. Ну а бегающий взгляд и гаденькая трусливо-заискивающая ухмылочка (парень попал на красный корпус, а и в общей хате ему тоже было явно несладко), на этом фоне смотрелись особенно противно.
Но оперился он быстро.
Где-то в этот самый период я вскрывался и три дня провел на больничке. Это было связано с отправкой меня на обследование – я таким образом по совету Юры протестовал против поездки в Томск. Но это – отдельная история, к сексу никакого отношения не имеющая.
Вернувшись в хату с больнички, помимо прочих я застал там капитана. Интеллигентного вида спортивный парень, он попал в СИЗО по обвинению в убийстве, ст. 102 УК РСФСР (убийство из корыстных побуждений). Суть дела, как оно видится мне, заключалась в том, что у него умер дефективный пасынок шести лет. Вскрытие установило, что умер он от гематомы, образовавшейся в легком, в результате проникновения в него сломанного ребра. Соседи показали, что ребенок жаловался, что «папа бьет», и капитана ничтоже сумняшеся взяли под стражу. Я думаю, что главную роль в его обвинении следует приписать жене. На этот счет у меня есть целая теория, но нет смысла загромождать ей эти воспоминания. Скажу только, что я лично убежден в невиновности капитана в этом убийстве, и поскольку дальнейшая судьба его мне неизвестна, позволю себе выразить надежду на то, что в конце концов он все-таки был оправдан. Но дело не в этом.
Капитан, как и я, попал в тюрьму зрелым человеком. Как и меня, его шокировало все увиденное, как и мне, ему «гнали жути», рассказывая о том, что стало бы с ним, попади он в общую хату. Как и я, в первый же день он увидел впереди возможную перспективу смерти. Резко отличало нас отношение к ней. Я с самого начала посчитал ее выходом из безвыходного положения. Он - нет. И это в большой степени определило дальнейшее…
На третий день его раздели. Инициатором процесса, естественно, был Юра.  Мне не было заметно, как именно дергает он за ниточки, но сомнений в том, что дергает - не оставалось.
-Слышь ты, сука-капитан! – фальшиво-возмущенным тоном начал Мишка, - ты че, падла, совсем оборзел?!
-Ты что, Миша? – жалобно удивился тот. (Вот уж с Мишкой-то Лебедевым, жалобный тон применять никак нельзя…)
-Нет, ты че, бля! Ты глянь, сука, как ты ходишь! Ты че, бля, за вора себя держишь?! Ты че, не видишь, как я хожу, а?! А ну сымай костюм! Раздевайся, сука!
-Что ты говоришь, Миша! – еще жалобней простонал капитан. - Не надо так!…
-Раздевайся, сука, тебе сказали!
-Капитан, - изо всех сил, но, безуспешно пытаясь придать голосу твердость, встрял Леша, - тебя раздеть?
Господи, уж этот хоть бы молчал! Это его «грозное»: «тебя раздеть?», прозвучало скорее, как приглашение к траху. А вообще ситуация была очень двусмысленной. Если бы капитану просто предложили поменяться одеждой, допустим, с Мишкой – это одно. Но здесь ему велели раздеваться…
-Давай, капитан, раздевайся, - явно нехотя, но веско добавил Колька.
-Ребята, ну что вы! – продолжал канючить капитан, тоже, очевидно, не понимающий смысла ситуации…
Какое-то время это продолжало тянуться без изменений, но, наконец, не выдержал Юра.
-Вот, сосунки! – наверное, подумал он, берясь за голенище сапога.
Отодвинув Лешу левой рукой, он высоко размахнулся. Капитан инстинктивно прикрыл рукой голову и со всего размаху получил каблуком по ребрам.
-Ну что ты, Юра! – сдавленным полустоном-полуплачем отозвался он.
-Давай меняйся с Мишкой одежкой, - строго сказал Юра, - а то хуже будет.
Вот так капитан взамен своей, получил одежду, за которую после еще раз был бит. В ней оказались вши, и виновным в их разведении признали его…
-Че, политикан, тебе его жалко? – спросил Юра, что-то увидевший в моем лице.
-Мне вас всех жалко, - сказал я, и самому стало противно, от интеллигентской ханжеской фальши этих слов. Но что интересно, они были правдой! Леша и Колька, хоть и по разным причинам, явно через силу исполняли свои роли. Даже Мишка чувствовал себя тут не в своей тарелке. А Юра… Эта злобствующая на всех, циничная тварь стала такой за семнадцать лет… Вот кого бы спросить: зачем ему все это было нужно?
С этого дня капитан опустился в черти. Примерно такую же судьбу Юра, возможно, готовил и мне…
-Сережа, - начал следующим вечером Леша, - я че это ты хату не прибираешь?
Вопрос был, конечно, интересный! Особенно, если учесть, кто его задал. Не знаю, как по понятиям должен был ответить на него «правильный мужик», но я решил вести среднюю линию. Чтобы «не грузиться».
-А я что, дежурный?
-Да, дежурный, - радостно вмешался Мишка, - я тебя сегодня на проверке назвал!
-Мало ли что ты там назвал, - возразил я, - нарисуй график, и будем дежурить по графику…
-Тебя, что поднять? - вопросил Леша, усиленно пытаясь казаться грозным, но его задыхающийся голос слишком живо напомнил мне тот шепот…
-Что?! – насмешливо сказал я, - Леша, ты можешь у меня поднять только одно!  И то, с лебедкой…
Я сознательно шел на это. По понятиям, Леша за такое оскорбление должен был меня мочить любым доступным ему способом. Например, схватив кусок стекла из-под решетки. Во всяком случае, пытаться… С учетом того, что на помощь ему наверняка бросился бы Мишка – больничка была мне гарантирована. И меня это устроило бы. Но Леша выдохся и, потупившись, отступил. Настала очередь Мишки. Мельком я отметил, что Колька в мероприятии не участвует. Не удалось Юре его впрячь на этот раз…
-Ну ты че, политикан, - подошел Мишка, - тебе че, за падло хату прибрать?
-Сегодня – за падло! – твердо сказал я.
-А почему?
-Потому, что я не дежурный.
-Да ты слезай вниз, че ты там застрял!
Я слез.
-Ну давай, прибирайся!
-Чего тебе не ясно? Я сказал, что не буду.
-А что, за падло?
-Да, за падло!
-А почему?
-Слушай, Мишка, - конкретизировал я, - я не буду сегодня прибирать хату, понятно? Дальше что?
-А почему не будешь, за падло?
-А не буду и все! Дальше что? Собрались меня бить? Начинайте! Но имей в виду, буду сопротивляться всеми доступными способами…
-Да какие там у тебя способы?!
-А ты начинай, увидишь!
Все было сказано. Я надеялся увернуться от первого удара, благо Мишка был прямо передо мной, а сзади никого. Затем, по возможности (как получится) провести апперкот, и скорей к решке за стеклом. Ну а там, что Бог даст.
-Нет, ты скажи, ты почему не хочешь хату прибирать? За падло?
Мне стало смешно.
-Так, короче! – строго сказал Юра, маячивший у двери (по-видимому, он в любом случае намеревался контролировать ситуацию. За летальный-то исход его по головке не погладили бы), - давайте по шконкам. Не хватало, еще, чтоб дубаки вас застукали.
Что ж, у меня появилось время, обдумать ситуацию. В конце концов, я решил, что подчиниться для меня не менее опасно, чем не подчиниться, но второе – приятнее…
Впрочем, в ту же ночь за мной пришли. Предстоял полет в Томск, а по возвращении, Юру я уже не увидел…
В конце концов, Томск все же стал для меня передышкой. Свозили меня туда с комфортом, «Волгу» со мной и двумя ментами сопровождения подогнали прямо к самолету, первым, еще до общей посадки, завели в самый хвост, а там даже сняли наручники. Меня везли старые опытные менты, резонно рассудившие, что если я вдруг слечу с катушек и попытаюсь бежать, сделать это мне вряд ли удастся. (Остановите самолет, я слезу!)
Обратный рейс отличался существенно.